Под осенним конвоем на зимний рудник,
В кандалах из смиренья, густой вереницей,
Заклейменные звоном набатным в груди
Направляются медленно мертвые птицы.


Из окутавшей мглы и из жалящих слов
Одиночеством саван для крыльев их соткан,
И застывшие губы бледнеющих снов,
Словно листья, упавшие с веток, иссохли.


Утекающей влагой из треснувших ваз
Ледяной пантеон оросит свою почву,
И побеги пронизанных холодом глаз
Превратятся в цветы, что срывают лишь ночью.


Под осенним конвоем на зимний рудник, -
Высекать изо льда обреченности искры, -
Не проходит бесследно для сердца в груди
Роль не читанной вовремя кем-то записки.

В дымоходе распевает осень
Под твою охрипшую гитару.
За окном блестит алмазов россыпь
По крыше, по листве и тротуару.

Затрещал огонь в камене жарком,
Разлилось тепло по всей квартире.
Пропускает свет окошка арка.
Нет дороже места в целом мире.

Рядышком присядем у камина,
Отогреем и тела и души.
Пусть в окно стучится к нам калина,
Наше счастье это не разрушит.

Вот озябший лист прильнул к окошку.
Где родню его погода носит?
Толь совсем всерьёз, толь понарошку
Захандрила, обозлилась осень.

Тешит перебор гитары старой
Наших судеб непростую бытность.
Осень нам с тобой не стала карой,
И терпеть её давно обвыклось.

В унисон гитаре бьётся сердце,
Подчинились мысли тихой песне.
Если ты куда не знаешь деться,
Осень, заходи, взгрустнём все вместе.

 

 

*****

Зимой в покоях Славутичевых  уже звенели крики двух младенцев-близнецов, Милорада и Родмира. Все в доме было подчинено одному стремлению, хоть чем-то быть полезными младенцам и их родителям. Долго не находившее своего выхода наружу, сидевшее в душах боярина и жены его жаркое желание любить крошечных продолжателей дел своих, выплеснулось теперь наружу бурной рекой. Давно уже не видела Лучинка столько счастья в глазах любимого мужчины. Сама тоже никак с облаков своих чувств на землю спрыгнуть не могла.

А уж о счастливых родителях и слов не хватит все рассказать.

Однако,   за радостями и о делах  не забывали. На поляне между рвом и перелеском осваивали приемы боя конного и пешего мужики, коим могли предстоять дела ратные, кому в обороне, а кому и в походах. До изнеможения гоняли их старшие воины под присмотром Аскольда.

- Враг ждать не станет, когда мы отдохнем. Он на нашей слабости нас и переломит. – Строго предупреждал молодой воевода, когда старшие просили уменьшить нагрузку на неопытных мужиков. – А мы уже привычны к тяготам. Он устает, а у нас сила не иссякла. На чьей стороне перевес получится? Вот про то и помните всегда, когда с устатку колени подгибаются. Привыкнут!

К середине лета стало понятно, что миром оно закончится. От врага ожидаемого купцы с товарами заезжать стали. Ранее такое не водилось. К себе люд торговый от Славутича без разору пускал. Мздой тяжкой не облагал. Чувствовалось, что осторожничает пока. Славутич же с Ольхом на большом сходе родов своих по рукам били, клянясь в вечной дружбе.

- Внукам нашим, после нас, вас за собой вести и суд правый чинить! Для обоих родов наших они родные. Можем ли при таких делах усобно жить и один от другого отворачиваться? – Спрашивал Славутич у собравшихся на сход жителей городища, держа на руках близнецов. – Я дед их! Ольх, таков!  Какие клятвы нас крепче свяжут, чем эти крохи? Едины будем, как в радостях, так и в горестях!

Довольный народ гулом одобрений ответил на решение такое.

   Племя древоземцев  своих послов заслало.

- Еще прадеды наши  добрыми соседями были! - Кричал в толпу посол слово вождя  своего. После них промеж отцов и дедов наших тоже дружба была! Быть меж нас только миру и согласию! То и детям нашим блюсти повелим! А дети наши, своим пусть о том же напутствуют!

И это соглашение всеми тремя народами одобрено было.

Теперь уже,   не всякий в одиночку на союз тот скалиться мог. Больно могучим,   он чувствовать себя должен был.

Так случилось, что несколько лет миром земли простояли.

 

Глава 3. ГРУСТНЫЕ ДУМЫ

 

Родмир пинком отворил дверь из сеней на крыльцо. Дохнул полной грудью прохладного ночного воздуха, сдобренного запахами разнотравья, словно зелья целебного выпил. Думы тяжко давили на голову, не давая отдаться полуночному сну.

- Эх, Милорад! Братец дорогой! Отчего рассудок теряешь?! Был бы жив отец… Давно намял бы нам бока. Тяжела рука у отца нашего была! Жалел нас неразумных. Ласкал больше.  А надо было иногда и кнутом по спинам прогуляться, чтобы заветы родителя в тело и душу въелись и сели там прочно. Землю делим, что деды наши, и отец сними, грудью заслоняли и по кусочкам малым собирали. Эх! – Родмир сел на крыльцо и  с надеждой глянул в небеса, ожидая хот каких-то знамений, обещанных Сухачем. Сквозь чернеющие облака смутно просвечивал диск нависшей луны. Звезд не было вовсе.

Позади скрипнула дощечка. Родмир понял, что Сухачу тоже не спится, не стал оборачиваться. За много лет научился различать верного друга рода Славутичева. Всех пережил! Совсем сух стал, все суетится. Сколько лет уж ему? Не припомнилось.

Резко повернул голову:

- Чего тебе-то нет спится?!

- Прости, сынок! – Называть так своего боярина Сухач начал еще с тех пор, когда, взявши за руки мальцов, водил их по разным местечкам, поясняя что и отчего тут происходит. Почему вода бежит вниз. Почему огонь норовит вверх. Почему ветер и дождь. Отчего птицы летают, а человек эту науку, от богов ранее полученную, утратил в делах своих суетных, земных. Сам стал, словно червь земной. Навсегда, поди, небо потерял.

- Ладно,   уж, говори думки свои. Зазря не стал бы от мыслей отвлекать. Знаю. –  Тихо произнес Родмир.

- Знамения ждешь? Добрые знаки до полуночи вершатся. Теперь время  сил черных, да и нежитей разных. Пойдем в дом. Поспи. Тяжкая ночь выпала. Верю. – И Сухач, ухватив Родмира за руку, попытался увлечь молодого боярина внутрь их временного жилища.

- Оставь меня, Сухач. Один побуду.

- Может лучше в избу?

- Сказал, иди. – И Родмир отвернулся от собеседника, упершись поросшим русой бородкой  лицом в сложенные вместе ладони рук, локти которых были уперты в колени. – Один быть хочу…

 

 

Лоскутным одеялом бросит осень
Под ноги дни бесценные свои.
Сплетут планет орбит круги и оси
Геометрический узор зари.

Вдруг полночь властно поторопит время,
Всем констатируя зимы черёд.
И в подтверждение снежинок племя
С небес пушистым слоем упадёт.

Летят шестиугольные созданья,
Не зрить неповторимой их красы.
Для величин, что мерим мирозданье –
Динамо-, нано- метры, литры и весы.

А как измерить красоту и чувства?
Как человека жизнь нам оценить?
Вот потому-то мне бывает грустно,
Что рвётся иногда познанья нить.

"Пока я жив, смерти нет, когда смерть пришла - меня нет, а значит, бояться нечего." (Эпикор)



Всё суета сует.

И жизнь, и смерть - одно.

Пока живу я, смерти нет;

Умру - и жизнь уйдёт со мной.

Так, что ж бояться мелких бед?

Давно всё решено:

Судьба - гадалки старой бред,

А наша жизнь - кино...

- Уж не сам ли Медведь пожаловал за тобой? – Спросил девушку боярин. - Нет, господин. Отец мой. Брат Медведя. - Может, оно и к лучшему. – Заключил боярин. – Отцу и решать с тобой. Может, миром и разойдемся, девка. - Ольх, брат Рыжего Медведя, хочет говорить с боярином и дочерью своей! – Прозвучало из-за рва. - Пусть подъезжает к мосту! Безоружно и один! Там говорить с ним буду! – Прокричал боярин. Все увидели, как рыжебородый Ольх снял с головы шлем, отстегнул щит и меч. Все это он передал воину, а сам шагом направил коня к мосту у ворот. Как только конь Ольха остановился перед мостом, створы ворот распахнулись, и боярин вывел за стену беглянку. Ольх спешился. - Приветствую тебя, боярин! – Чинно произнес он. - И ты здрав будь, воевода! - Верни непокорную девку, боярин. Умыкателя ее мне на суд отдай. Миром разойдемся. - Мир – дело хорошее, правильное. Почему не исполнить просьбу твою, воевода? – Начал заводить разговор боярин. - Не просьбу, повеление! О дочери моей говорю! – Оборвал боярина Ольх. – Безвольна она предо мной! - Погоди воевода! Не горячись. На дочь твои права не оспариваю. А с воем как? - Казнь лютая ждет его, когда в землю нашу вернемся! – Закипел злостью Ольх. - Постой, воевода! Постой! – Решительно воспротивился боярин. – Славный воин, как до нас дошло, в ближней дружине восседал у господаря твоего… - У брата, боярин! У брата! - Прости, воевода! Только, в любом краю по одному господарю на землях сидят, как я знаю. У вас иначе? Семейно? Что ж, и то ладно. Тогда, кем величать прикажешь? - Не в том суть! – Огрызнулся Ольх, гордыней скрывая свое пораненное боярином самолюбие. – Вертай дочь и похитителя. Разойдемся миром. - Зачем же, и вправду, кровушку зря проливать? – Вроде бы начал соглашаться боярин. - Не похитили меня! – Не сдержалась девушка, обращаясь к отцу. – Ты, батюшка, лучше других ведаешь! Сам когда-то меня в невесты ему пророчил, Аскольдушке! Так ведь? Теперь же братец твой мир себе через мою судьбину выкупить захотел? Вождю племени дикого, невесть откуда перекочевавшего и угрозу ему чинящему, в жены пообещал. Тебя спросил?! В стан к тем разбойникам никакой волей не пойду! Лучше уж здесь! Девушка выхватила из-за складок платья небольшой нож с узким лезвием и попыталась нанести удар себе в грудь. Твердая рука боярина перехватила маленький кулачок с зажатой рукоятью. - Не дури, девка! Разговор не окончен! А пугать отца родного – паскудное дело! Верно говорю, воевода? Отцу и не такие дела разрешать доводилось! Он многим душам суд дает. – Боярин отвел руку с ножом в сторону и шепнул девушке в ухо. – Постой, девка, разговор не окончен. - Вернись, дочь. – Ольх заговорил уже, стараясь придать голосу непривычную для него мягкую интонации. – Аскольда не трону. Пусть остается. Побыла в невестах и довольно. А в жены другому отдана будешь. Так надо для народа нашего. Большая опасность краю нашему нашла. Справимся ли сами? Соседи только радостно из своих нор зрят. Помощи не дадут. Рыжий Медведь помял их всех в достатке. - Руками воинов твоих! – Отвечала девушка. – За то и благодарит тебя. Дочь твою в жертву наметил. Почему не свою? В девках засиделась. А тут родство такое славное. Отцу помощь. Почему не она?! Жаль, что не дожила до того моя добрая матушка. Слова дочери болью отразились на лице отца. - Я давал клятву перед богами на верное служения брату. Обещал не жалеть ничего… - И никого? – Вставила дочь. – Из-за него погибла моя мать, когда чудяне напали на наш обоз, а он не прислал подкрепление. Ты рубился, держа меня на руке. Почему он не пришел на помощь?! Готовил врагу засаду? Смешно, отец! - Ты не вернешься? – Неожиданно дрожащим голосом спросил отец. - Пока нет. Пока мой дядя будет править в нашей земле. Я останусь с Аскольдом. Я выбрала себе эту судьбу, отец. - Видишь, воевода, твою дочь никто не похищал. Она просит защиты и крова вместе со своим женихом. Она дочь великого воина и невеста славного витязя. Могу ли я отказать им в таком случае? Нет. Закон гостеприимства обязывает меня, как и любого вождя, дать защиту и кров своим гостям на то время, какое им потребуется. И я беру их под свою руку. – Боярин твердо высказал свое справедливое решение. - И не боишься набега? – Удивился Ольх. - Даже, если бы боялся! - Вижу, что могу доверить тебе судьбу своей дочери. Вверяю тебе ее и Аскольда! Пусть будет так! Прости, дочь, что не могу обнять тебя. Воины не поймут, если вы подойдете ко мне. Может завязаться ненужная теперь схватка и пролиться кровь. Прости… Держи вот! – Ольх взмахнул рукой и к ногам девушки упал перстень с красным камнем, которым очень дорожил отец, как памятью о погибшей жене. - Прости и ты меня, отец! – Девушка зарыдала, уткнувшись лицом в грудь боярина. Ольх, еле передвигая ноги, словно на его плечи положили по кулю с песком, добрел до своего коня. Воины помогли ему взобраться в седло, словно это был не грозный воевода, который умел вскакивать в седло и на ходу. О чем-то сказав воинам, Ольх махнул рукой. Всадники скрылись за перелеском.

Сердце себя же натянутой цепью душит.
Грудь - на части от лая.
Спасает намордник - крепкий - в аду сшит.
Глаза сегодня с утра
Вынул сваренными из котла я.
Плевать на ожоги, бережно так извлек их
Клешней вечных бессонниц.
Нервы дыма метлой вымел из легких
Ну, вроде готово!
Ужаснулся - не ешь же без соли!
Слезой по дверной щеке - бугай коренастый -
Вниз. Когтями чтоб шпилек
Об ушей перепонки ретиво скреблась ты
Хочу. И Чтобы из вскрытого черепа
Вместо мозгов опилки.
Лифт чтобы чаще зевками сдавливал горло -
Вдоволь снотворным накачан.
Из черепа извлекая твои телефонные сверла,
Вчера своим перегаром
Влил в него коньяка чан.
С ознобом смолим одну на двоих. Вместе с пеплом
Швыряю гордости клочья
В окно. И объяснять тебе как-то нелепо,
Голова намертво вмерзла
Витражом бледно - рыжим в стекло чья.
Окаченный лавой упреков придуманных стержень
Исключительно ковкий.
Всплескам внутри вопреки статус мой "сдержан" -
Мест инвалидных не много
На территории сердца парковки.
Муза ... Нет чтоб ловить, отдыхая, в берлоге кайф -
Мук и стихов симбиозу
Дань отдает. Поэты ... Весной вылезает логика:
Только из-за шипов
В вазе хранить им бы розу.