Посетителей: 2 / 373
Был на сайте: 31 октября, 20:57
Оцените страницу

Доктор Эф

Календарь

« Апрель 2011  
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

17 Апреля 2011 в 12:08

Блин человеческий

 РЯБЧИК

Недавно на днепропетровском Амуре случился межнациональный конфликт. Надо сказать, конфликт зрел давно. Причины и инициаторы затерялись в далеких веках, что дает возможность заинтересованным лицам всегда иметь свой взгляд на данную проблему. Впрочем, как и на все остальные тоже. А случилось вот что: соседский кобель по кличке Геббельс, благодаря растяпе хозяину, оставившему открытой калитку, выскочил на улицу и от полноты чувств начал задираться к Рябчику,   украинской борзой неизвестной породы. Рябчик много в своей жизни повидал  и хорошего, и плохого, о чем свидетельствовали оборванное ухо, плешь на боку и умение говорить человеческим голосом слово «мама».
Здесь следует объяснитьcя поподробнее, а к конфликту мы вернемся попозже. Все-таки говорящий пес заслуживает того, чтобы пара искр из разгоревшегося пожара угасла, не коснувшись нашего внимания. А даст Бог, вспомним.
Да, так вот Рябчик... Кто его родители и по какой причине Людка-цветочница определила ему место в своем дворе на улице Майбороды, также затерялось в веках. Как говорится, не случилось на то время ни Геродота, ни Плиния-младшего, и так эта история в усеченном виде докатилась до наших дней, рискуя быть совершенно не зафиксированной.
Но так или иначе, а поселился Рябчик у Людки-цветочницы во дворе возле хлебозавода. Безусловно, отсутствием аппетита он не страдал, а скорей, наоборот — постоянное чувство легкого голода тяготило его. Зорко Рябчик вглядывался в глаза хозяйки, источал флюиды, пускал слюну, становился на задние и передние лапы, но все напрасно. Людка-цветочница не меняла своих убеждений за собачий цирк. В полвосьмого утра она наполняла миску (а бывали случаи — ниже критической линии, что не стерлось из испуганной собачьей памяти) и до следующего полвосьмого утра не обращала на пустую посудину никакого внимания.
Напрасно Рябчик стучал цепью по пустой миске. Только зря вызывал лишнее слюновыделение. А тут еще и хлебозавод в ста метрах. Что они там делали, Рябчик не знал, но запах свежего хлеба просто сводил его с ума. Как сладко ему мечталось иногда под этот дурман! Как далеко его заводили мечтания! Хорошие мясные кости, суки всех мастей и пород, дохлые кошки вдоль аллей... Короче, рай, ничего общего не имеющий с действительностью. Горючие собачьи слезы катились по морде Рябчика, а молодое кобелиное сердце сжигала тоска. Эх, Ромалэ, Ромалэ!..
Сколько могло продолжаться такое положение вещей, никому неизвестно. Но в один прекрасный момент из собачьей глотки, вопреки законам Павлова, с глубочайшим надрывом, на который способен особо изголодавшийся пес, вырвалось слово «мама»!  
Это был момент! Людка уронила ножницы для стрижки роз и уселась на землю в позе произвольного лотоса. А женщина она была хоть и набожная, но добрая и веселая. Верила во всех богов сразу. И в чертей, и в бабок, и в выворот, и в приворот. Вобщем, во все, что попадалось под руку
Из далекой Сибири она привезла огромные неизвестных кистей картины с ангелами, и с их помощью справляла религиозную нужду. За это ее очень уважали и побаивались. Многие даже приходили к ней посоветоваться по хозяйству и вообще «за жизнь».
Для любого случая у нее был универсальный ответ — питие урины. Болит горло? Стакан урины каждое утро до тех пор, пока не пройдет. Случился энурез  у пьяного мужа? Два стакана урины, пока болезнь не покинет пределы заболевшего организма. И так далее, и тому подобное...
Надо отметить, что помогало всем с первого глотка, а некоторые так втянулись, что стали употреблять сие для профилактики, звонко чокаясь по утрам и вечерам.
Но вернемся к Рябчику.
— Мама,   —  с грузинским акцентом произнес рыдающий пес.
Людка шевелила губами, не в силах двинуть ни членами, ни сочленениями. Потом резко вскочила и рванула на кухню. Схватила самый большой судок холодца с петухом и вернулась к собаке. Бухнулась перед Рябчиком на колени, и перед его немигающим взором возникла одна из воплотившихся «мечт».
Да, дорогие мои, это редкое зрелище, и вы можете мне позавидовать. Я знал этого Рябчика и темными украинскими вечерами, размышляя о превратностях собачьей жизни, гладил его по холке. Что ты, светоч украинского собаководства!..
На второе был борщ с мясом! На какое-то мгновение Рябчика даже перестал раздражать запах хлебозавода. Сосиски с вермишелью были венцом сего момента, Он не мог доесть сосиску! Мыслимое ли дело?! Собрав остаток сил, он еще раз произнес «мама», — и рухнул на бок. Растроганная Людка отстегнула ошейник, взяла Рябчика на руки и унесла в дом.
Ну, дорогие мои, надо ли мне продолжать? Надо ли жечь эмоции? Надо! Поскольку всякая история, и собачья в том числе, долженствуют служить людям в назидание. Она не может заканчиваться собачьим обедом. Она имеет продолжение, и я, безусловно, расскажу, хотя предвижу, что многих разочарую. Но, поверьте, придумывать, умывать и лакировать истории — не самое мое любимое занятие.
Словом, с того дня Рябчик зажил новой жизнью. Ни голод, ни холод ему не страшны.Он знал волшебное слово «мама», и весь мир был у его ног. Цепь с ошейником была продана тут же, на цветочном базаре. А к вечеру Рябчик соблазнил рыжую соседскую колли — суку первой вязки. Что он говорил ей, какие доводы приводил, неизвестно. Но девушка отдалась ему добровольно. Жаль, дело закончилось абортом, и не суждено было красавице Несси родить русскоговорящих псов.
К утру были соблазнены все суки в округе, но по причине низкого происхождения потомки не унаследовали от родителя дар говорения, хотя это не сделало их хуже остальных беспородных псов Украины.
Казалось, счастью не будет конца. Но тут грянула перестройка. А это вам не дым хлебозавода и даже (берите выше) не дым завода Петровского. Это вещь действительно похлеще «Фауста» будет. Самостийность привела к тому, что Людка укатила и затерялась на просторах России, а Рябчик остался русскоговорящим псом без определенного места жительства.
Первые дни он обращался к прохожим: «Мама, мама!» Но никто его слушать не стал. Пришлось Рябчику опять выживать. Пути-дороги привели его на воронцовский базар. А там уже сложилась своя собачья инфраструктура. Но, видимо, Рябчик был действительно непростым псом. Никто не смел препятствовать его пожеланиям. Убегали, поджав хвост, даже заморские питбули, услышав слова: «Козлы собачьи». Оторопь брала их при одном только виде Рябчика. Нередко я встречал его неторопливо семенящим с вырезкой в зубах. Он не прятался ни от кого. Видно, такая удача у этого пса. Все сходило ему с лап.
И в день, с которого мы начали сей рассказ, он торопился на базар — ареал его обитания. И вот пес, проживший такую яркую жизнь; пес, который добился от Людки-цветочницы достойных отношений; король воронцовского базара, — что мог сказать он этому придурочному черному немцу, глядя на него снизу вверх? Да ничего! Он просто взял да и укусил его за близлежащую лапу.
Ополоумевшая немчура взревел, как Мюнхенский завод прокатных валков, и, как «Мессершмитт», влетел во двор, стеная и плача.
А Рябчик продолжил свой путь к торжищу, слегка досадуя на заминку, случившуюся с Геббельсом.
...Вечером Рябчика поймал серый, худой человек. Зарезал и съел. Он пришел из тюрьмы и тяжело болел туберкулезом. Дай Бог, чтобы это ему помогло, а память о Рябчике останется в наших сердцах.

 

 Гуси-лебеди

С некоторых пор мне становится жаль уходящего времени. Особенно жаль исчезающей новизны ощущений, жаль первости момента, ибо во второй раз — какая же это первость?
Жаль, что до меня уже изобрели колесо. Жаль не пережитого восторга от получения прабрынзы и правина.
Да и вообще просто жаль...
Жаль, что все мы вляпались в это дерьмо, господа! Мне нас очень и искренне по этому поводу жаль. А люди мы, собственно, не совсем и плохие. Нет, люди мы, конечно, дрянь, но могли бы быть и получше. Во всяком случае, у нас была возможность стать хорошими, но мы замешкались, отогреваясь у дымящихся мусорных куч. А у тех, кто побогаче нас, свои, и надо сказать, тончайшие нравственные переживания.
Вот, к примеру, дружок мой Генка Бурликов вляпался в очередную историю. Имел массу эмоций, тяжело их пережил и выжил, несмотря на сгустившийся рок. Генка — классный коммерсант старой днепропетровско-цеховой выучки. Он, безусловно, медленней всех извлечет корень квадратный из какого-нибудь весьма отвлеченного двузначного числа и с первого раза не выучит наизусть стишок про Курочку Рябу. Он скорее сам его сочинит. Но все это позволяет ему быть худым, длинным и обаятельным человеком и проживать возле Озерки.
Роду-племени он пролетарского, любимая картина — «Бурлаки на Волге», любимая книга —  толстая, чтобы пирожков побольше заворачивалось.
Генка любит покупать товары по низкой цене и также любит эти товары продавать по высокой цене. Он так преуспел в этом деле, что сам себе удивлялся.
— Как, блин, — говорил он, — все время покупать эти товары и потом их продавать бывает тяжело порой. Я уже устал тратить деньги. Дома строю. Товары покупаю, а эти деньги, блин, не кончаются. Хоть бы кто-нибудь предложил культурную программу. Я бы, например, с удовольствием  всей семьей сходил в библиотеку.
— О, папуленька, сходи, — обрадовался, не отрываясь от компьютера, девятити летний отпрыск — Бурликов Валерий Геннадиевич, учащийся средней школы, подающий большие надежды по всем предметам.— Нам училка дала, блин, задание — прочитать сказочку «Гуси-лебеди» и рассказать на «5». Так моя очередь читать, а где такую книжку достать, ума не приложу. Так ты, бать, сходи, может, там есть? Заодно и честь фамилии поддержишь!
Генка спросил своего сына Валеру:
— А ты что, эту сказочку не знаешь?
— А ты рассказывал? — парировал сын.
— Я же очень хорошо помню эту сказочку, как я мог не рассказать тебе ее... Видишь сынок, тяжелые коммерческие будни не дают отцу возможности рассказать собственному сыну сказочку. Поэтому изучай эти все уроки только на «4» и на «5», чтобы в дальнейшем ты мог извлечь из всего этого пользу. Чтобы тебе не было так тяжело, как папке, и чтобы, сынок, не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы! Это, сынок, не я говорю — это говорит Гоголь! А Гоголь, сынок, был матерый человечище...
Так Генка поучал своего сына во время дружеских семейных разговоров.
— А ты, бать, точно знаешь эту сказочку? — спросил Валерка.
— Ну, как же! Такая необходимая всем сказочка! Знаю, конечно.
— Так давай, рассказывай! Я, глядишь, и «четверку» получу, а ты за «четверку» обещал 50 долларов платить, а за «пятерку» — 100 долларов. Так?
— Так!
— Давай, папка, научи меня этой сказочке, чтобы я не переживал за бесцельно прожитые годы.
Генка почесал затылок, тонкими длинными пальцами распечатал пачку «Мальборо» из последней коммерческой сделки, достал сигарету, долго ее мял, собираясь с мыслями и напуская на момент побольше солидности. Наконец он чиркнул зажигалкой — и история началась.
— Это было в Молдавии, — начал рассказывать Генка. —  Был у них председатель колхоза Немишкану Порфирий Фатеевич. Однажды он решил взять в банке кредит на 1 миллион долларов, для того чтобы скрестить гусей с лебедями. Это необходимо для увеличения приплода и улучшения осанки у птиц. Чтобы их, сынок, побольше развелось. Именно для этого Фатеевич и взял кредит. И вот он начал вкладывать в свой проект деньги. Он вкладывал и вкладывал и, наконец, вложил в это дело целый миллион долларов.
Гуси с удивлением разглядывали лебедок, поражаясь их неземной красоте: «Шеи у них ну просто от ушей». И хлопали по животам своим крыльями: то ли жарко им было, то ли взлететь хотелось. А в соседнем птичнике гусыни переминались с лапы на лапу, в надежде что хоть сегодня они снесут не пустые яйца. Да и время к обеду. Пора и честь знать. Однако гордые и эстетически уязвленные лебеди проходили, пронося мимо свое мужское достоинство. А между тем  в соседнем птичнике уже пошла первая кладка. Тогда Немишкану, опираясь на научный потенциал, стал подливать им в еду портвейн, и дело с мертвой точки сдвинулось. К вечеру лебеди уже курлыкали, как журавли, крылья веером, и ну по птичнику ворковать! А особенно распалившиеся тут же начали создавать семьи и размножаться. Яиц и тот, и другой птичник снесли много. И начали самки их высиживать, ибо не за горами возврат кредита. А оно хоть и постсоветское время, но отвечать придется. И вот, сынок, позднее появилось долгожданное потомство, о чем и написал дедушка Кащей Бессмертный в своей сказочке, а училка тебе урок задала. (Генка  ненадолго задумался, вспоминая прочитанное когда-то).  А когда эти гуси-лебеди стали на крыло, случилась форсмажорная ситуация. К сожалению, прокуратуру почему-то она не убедила. А между тем гуси-лебеди, у которых отец гусь, снялись и улетели на озера в Хельсинки, а те, у которых мать-гусыня, улетели в Лиссабон тамошний камыш клевать.
Было их видимо-невидимо — больше, чем на один миллион долларов. Конечно, никто их не считал, потому что это было невозможно. Не удалось их сосчитать ни судье, ни прокурору, только адвокат начал загибать пальцы, да и он быстро бросил это занятие ввиду его полной бесперспективности. И потому дали этому товарищу Немишкану 9 лет для изучения вопроса «как и где в Магадане раки зимуют». Вот такая сказочка, сынок. Я лично сидел с товарищем Немишкану, поскольку поставлял корма для его гусей, и за подлинность истории ручаюсь. Договор об оплате остается в силе, важно, чтобы «пятерка» стояла в дневнике с подписью и именно за эту сказочку.
— Так это уже в четверг будет известно, — потирая ручонки от предвкушения всего хорошего, сказал Валерка.
Четверг не замедлил случиться в аккурат после среды, отметился с утра дождичком и осталось ему быть часов девять на этом свете, а дальше пусть она, пятница, будет.
Сияющий Валерка с «адидасовским» ранцем предстал перед отцом со своим  с раскрытым дневником.
— Вот, батя, «пятерка», не зря мы с тобой учили так долго и трудно уроки. Всего с тебя, батя, 100 баксарей.
— Ты о чем это, сынок? — сильно удивляясь, спросил Генка.
— «Гуси-лебеди», батя, «пятерку» принесли.
— Где ты, сынок,   видел гуся за 100 долларов? На озерке и то за 40 гривен купить можно, а у тебя какие-то фантазии в инвалюте. А статья  № 80 Уголовного кодекса, между прочим, очень строго об инвалюте говорит. И чем больше ее, тем строже.
Генка взял в руки дневник, надеясь найти следы от стирания ластиком. К сожалению, в дневнике с завидной чистотой и каллиграфичностью была выведена цифра 5. К ней прилагался и текст, который гласил: «Уважаемый Геннадий Михайлович! Ваш сын, Валерий Геннадиевич Бурликов, «на отлично» справился с литературой. Ждем от Вас обещанной похвалы. С уважением, заслуженный педагог Татьяна Ивановна». Телефон прилагался.
— М-да, — промямлил Генка. — Однако, по телефону сейчас позвоним, предварительно проверив по справочнику, что это за номер.
Попробуем ускользнуть от оплаты долгов по договору, тем более что и платить нечем. Бизнес коммерческий совсем к свиньям собачьим захирел.
Пять гривень — уже крупная купюра. За телефон платить, за газ платить, налоговая в ярости. 100 долларов  может  инвестировать  только международный валютный фонд, давай, сынок, будем звонить и интересоваться, кто же тебе нарисовал эту «пятерку» в дневнике.
— Давай, — легко согласился Валерка.
Пошел длинный гудок, и недолго он погудел, как на том конце уже готов был к ответу  педагогический совет.
— Алло!  Учитель русского языка и литературы, заслуженный педагог вас слушает, здравствуйте!
— Здравствуйте! Это вас беспокоит Бурликов. Геннадий Михайлович.
— Очень хорошо, что вы позвонили, наш педагогический совет поздравляет вас с выдающимися успехами в учебе вашего сына, чтоб он был здоров, сегодня за 100 долларов, включая и долю вашего сына, коея составляет 50%, мы поставили ему «5», и хотим сказать, что подлинность этой истории должна подтвердиться завтра в размере 100 долларов, чтобы лишить вашего сына возможности посещать нас еще один год в этом же классе.
— Скажите, а 50 долларов не спасут ситуацию? В крайнем случае, сыну я заплачу позже, — буквально плача, просил Генка.
— Мы партнеров не кидаем! Тем более, что паренек перспективный, и нам с ним жить в этом раю и выживать...
Делать нечего, Генка достал из самого  потаенного загашника 100 долларов, припасенных на самый крайний случай, и отдал купюру сыну.
Я услышал эту историю на игреньской свалке. Генка собирал там бумагу и тряпки для продажи во вторсырье. Тонн десять ему надо, чтобы отдать жене, чей Н.З. он так опрометчиво израсходовал.
И в который раз мы вынуждены цитировать классиков: «О, времена! О, нравы!»

 

 Валютно-импортная история

Люди старшего поколения хорошо помнят, с каким почтением тому лет назад относились к импорту, Во-первых, само слово забавляло. Его произносили, предварительно глубоко вздохнув, и потом, — чуть прищурив глаз, чаще левый, — мягко так, на выдохе — «импорт».
Трудно без волнения вспоминать, как сходили с ума за штанами. Сначала — за галифе, потом — за колоколами и джинсами. Времена, конечно, веселые.
Представьте себе времена, когда предприятия предлагают предоплату, а поставщик тяжело переживает за вагоны с грузом, которые идут в счет этих денег.
— Как там колесные пары из чугуна у этих паровозов? Выдержат ли? — лихорадило продавцов.
— Боже, хоть бы вовремя дошли эти товары, за которые уже заплатили деньги, — так думали отправляющие груз.
Не меньше переживали и получатели грузов:  
— Боже, — думали они, — хоть бы быстрей эти товары (часы, утюги, арнаутки) приехали, а то отправители так переживают, что жалко на них смотреть.
Свои переживания по этому поводу имели машинисты паровозов и вездеходов.
Вот такая ситуация... И вдруг совершенно неожиданно начался процесс умирания вождей.
Причем процесс шел бурно и, в конце концов, разразился перестройкой. Людям, которые привыкли к какому-то определенному положению вещей, было довольно трудно воспринимать новое. А новое напирало, и в конце концов молодые заполнили ниши и слово «импорт» произносили уже без должного почтения. Изделие  № 2 они уже не считали чем-то выдающимся, в то время как люди постарше стыдливо отводили глаза от кондомов. А их, с усами и с бородами, любых расцветок и, что особенно малопонятно, на любой вкус, вдруг, откуда ни возьмись появилось. Какое-то время еще сильны были позиции коммунистической идеологии. В некотором смысле этой ситуацией можно было воспользоваться. Взять, к примеру, и обозвать Ленина сволочью, а затем немедленно начать выпуск диссидентской газеты. Некоторые жгли партбилеты по телевизору, видимо, уклоняясь от уплаты членских взносов.
Особенно забавно было наблюдать за украинским парламентом.
Однажды на трибуну взошел председатель какого-то западноукраинского колхоза и произнес речь: «Панове! У нас у районі коїться лихо». Видно было, что про лихо он знал не понаслышке. На нем был серый пиджак на вырост, отсутствовал галстук, присутствовали добрые чоботы. В борьбе с лихом он потерял часть волос на голове, но при желании на казацкий чубчик можно было наскрести. А вот  усы были, как у Тараса, и являлись предметом гордости  и поклонения у односельчан.
— Два парубка, — продолжил он, — зробили з колючого дроту вінок i почепили йому на голову.
Парламентарии туго соображали, о чем идет речь, и как реагировать не имели не малейшего понятия, поэтому они заняли выжидательную позицию,
— Йому, Леніну, — произнес председатель. — Так шо ж, може, троянди йому чіплять? — изливал он свою душу в притихший зал: — По п’ять років хлоп’ятам дали. От гади!
Красный еще от коммунистов зал вскочил с места, и понеслось:
— Ганьба, ганьба! Вимкніть мікрофон! Дайте сюди рушницю! — неслось с галерки.
Спикер и сам не ожидал от такого положительного председателя колхоза столь знойной выходки, а спикерить еще как надо не умел, поэтому ему все никак не удавалось выключить микрофон. И вот зал гудит, спикер шурует в пульте управления, а председатель не сходит с трибуны.
— Ти диви, caмi демократи зібрались, комментировал он происходящее. Наконец он махнул рукой и ушел в зал.
Все это не имеет к моему рассказу прямого отношения, но мне показалось, что эмоциональный фон того времени поможет быть лучше понятым. Потому что история об импорте — это значительная история.  Дело «Мабетекс» слышали? Отдыхает «Мабетекс». Персонажей будет пять. Я бы хотел вам их представить. Будьте терпеливы и внимательны, а я постараюсь быть лаконичным.
Итак, персонаж № 1... Жанка! Этой женщине всегда 16 даже в ее 50. Она прожила нелегкую жизнь, но устояла против многих соблазнов и сохранила восприятие мира младшей пионервожатой. Ее отец был одним из знаменитой футбольной московской династии Старостиных. Большую часть жизни прожил в Днепропетровске, успел поиграть за «Сталь». Дружил с Трусевичем, Кузьменко. Но это почему-то не заинтересовало городских журналистов. Похоже, никому не интересна история города, и им достаточно одного сегодняшнего героя на все случаи жизни.
Смею думать, что это все-таки не так и хочу предложить вашему вниманию маленькую зарисовку из богатой на события жизни моей любимой Жанки.
Первое, о чем надо сказать, Жанка — автомобилист со стажем. В разное время у нее было много разных автомобилей. Если она выезжает из гаража, все козлы города и области на дороге попадаются именно ей. Мат стоит на всем пути следования. Жанка всех научает ездить, и ненормативная лексика входит в программу обучения. Редкие водилы не внимают ее поучениям. Женщина она с выдающимся  нерастраченным темпераментом, и поэтому итальянские миниатюры представлены на днепропетровских дорогах в достаточной степени.
Так вот, купила она как-то себе «жигули». Ничего по тем временам машина, однако, цвет у нее молодого танка, что Жанку особенно раздражало. И вот решила она ее перекрасить. Благо, денег тогда хватало. Вот она и перекрасила ее в бордо. А в техпаспорте отметку сделать поленилась. И случилось ей на Новом мосту попасть на легендарного старшину ГАИ из Подгородного. А этот штрафовал всех. И депутатов, и делегатов, и авторитетов.
Не буду класть голову на плаху за то, что он не брал на дороге «корм», но все-таки он был человеком принципиальным. Женщин за рулем недолюбливал.
И вот, в такой ситуации он замечает как по Новому мосту, виляя боками, со скоростью 120 км несется бордовая «копейка». Не дожидаясь сигнала, жезл сам взвился и подал команду затормозить. С огромным трудом автомобиль остановился, чудом не задев при этом старшину и пару троллейбусов, проезжавших мимо. Каждому из этих транспортных средств было сказано слов, плюнуто в их сторону и в лаконичных выражениях упомянута их мать.
Старшина, косясь на открытую стройную ногу Жанки, предусмотрительно выставленную для обозрения, тем не менее строго попросил:
— Гражданочка, предъявите документы! Будьте любезны!
— Тебе мало машин? Одна-единственная женщина на мосту, так и ту надо остановить, — начала извержения Жанна, но документы все-таки блюстителю дорожного порядка подала.
Старшина очень внимательно и придирчиво осмотрел машину, сверил номера. И тут — бац! Цвет-то бордо, а в техпаспорте  —  изумруд. Вот это да! Вот это наглость!
— Так, шо, гражданочка, бордо?! — многозначительно спросил он.
— Бердо-бердо, — передразнила Жанка.
—  Так як так бердо, коли в документах изумруд?— не унимался старшина.
— Слышь, ты что? Что с тобой, старшина? Может, ты с утра выпил? То-то я смотрю на тебя и не пойму, чего ты хочешь от меня. Какое бордо, когда машина изумруд?! Слушай, а ты часом не дальтоник? —  Жанка этим вопросом перехватила инициативу.
— А шо це — дыльтоник? — спросил инспектор.
— Ой, дорогуша, тебе надо срочно к окулисту. Дальтоники не различают цветов. Для них что бордо, что изумруд — все едино. Чтоб ты тут не натворил делов, на тебе телефон моего знакомого окулиста и немедленно к нему.
Ошарашенный этим известием, старшина помахал перед глазами рукой, раз двести моргнул, но дальтонизм не проходил: так и стояла бордовая копейка перед глазами. Вскоре он почувствовал неподалеку от глаз слезы.
— От гімно! Так i знав що вигонять з ДАЇ, —  разочарованно произнес он. Потом подал Жанке документы, козырнул и удалился в поликлинику МВД. На следующий день старшина не покидал свой пост даже по естественным нуждам. Зорко и жадно он вглядывался в дорогу. Одна только мысль билась у него в мозгу: «Хоча б устренуть эту бердо и по самые помидо...»
Когда-то их встреча состоится. И я уверен, что старшина будет отправлен по всем остальным врачам и инспекциям с тем же результатом. Фантазия Жанкина позволит им не прерывать этого милого занятия долгие-долгие годы.
Персонаж №2... Тамара Ефимовна. Порядком уже взрослая женщина на 84-м году жизни, но еще хлопотунья и старательница. Пару раз из ее уст срывалось слово «Периж».
— Ого! — подумал я. — Тут, однако, богема.
Персонаж №3... Директор большого больничного заведения, академик, классического воспитания. Привлекательный еще мужчина, поскольку Жанка долго и с удовольствием с ним беседовала, ни на йоту не приближаясь к предмету коммерции.
Персонаж №4... Секретарь-референт предыдущего академика. Человек, оставивший о себе безусловную память.
И, наконец, персонаж № 5... Ваш покорный слуга, пишущий эти строки. Как бы мозг этой сделки, негоциант и очень влиятельный человек в болгарской фармацевтике.
И вот время, веселое время, собрало сих достопочтимых господ совершить сделку — это такой буржуазный бизнес, недавно развившийся в нашей стране до небывалых высот. Все считалось в миллионах и парсеках. Ведро картошки можно было поменять на ведро купонов. Причем количество ведер и с той и c другой стороны можно было менять без всякого ущерба для участников.
Наша  коммерческая сделка заключалась в следующем: болгарские друзья предложили нам аспирин — таблеток и пилюль на сумму не менее 20000 $. А у нас их свободно можно продать за 30000 $. Сопоставляя два этих разных числа, можно увидеть прибыль. Не ахти какая, конечно, не сравнить с прибылями ЕЭСУ, но все-таки приятно! Тем более, что Тамара Ефимовна обо всем с академиком  договорилась. Осталось только пожать друг другу руки и начать делить деньги!
Академик последний раз пробежал глазами список таблеток и пилюль и все-таки, не выдержав, с восхищением чиркнул напротив особо полюбившегося лекарства галочку, и торжественно и интимно произнес: «Будем брать».
— Прекрасно! — задыхаясь от восторга, отреагировал я на ситуацию. — Разрешите полюбопытствовать, а какова же сумма будет стоять у нас в контракте?
— Думаю, миллиона два, — высокозначительно молвил академик.
— Простите, я не ослышался, вы сказали два миллиона? Не 20000, не, в крайнем случае, 25000, а именно 2 миллиона? — переспрашивал я.
— А почему вас пугает эта цифра? — академик пожал плечами, совершенно игнорируя тот факт, что 2 миллиона долларов — значительная «капуста»! С такой суммой нужно не контракты делать, а миссии совершать. Меня бил легкий озноб.
Вот они — плоды перестройки и награда за труды! Радость-то, какая, батюшки! Щас совершим сделку на два миллиона долларов и будем петь «чижик-пыжик». Щас совершим печать и тема исчерёпана. И будут Жанка с Тамарой Ефимовной полеживать на пляжу воронками кверху, поплевывая.
— В этой стране дело имеют только с купонами, — оборвал мои размышления академик.
— А не хлебанули ли вы часом, доктор, аспиринчику с утра? Вы говорите о купонах, между тем, как колода игральных карт стоит 400 тысяч купонов. Иностранные государства могут принимать эту валюту как целлюлозу.
Я негодовал и не хотел коммерческих переговоров. Я хотел домой. Жанка уже не касалась ногами пола и беседовала с Тамарой Ефимовной, находясь в состоянии полной левитации.
Речь ее походила на пророчества пятидесятников. Никто вокруг ничего не понимал без переводчика. Но вот переводчиком-то как раз и была Тамара Ефимовна, вероятно познавшая эту благодать в одной из пятидесятнических корейских общин, хлынувших к нам, язычникам, проповедовать то ли Кима, то ли Цоя, съевших не одну собаку на этом деле.
— Жу-жу-жу-жу, — говорила Жанна.
— Ой, Жанна, не морочь мне голову! — отвечала Тамара Ефимовна
— Жу-жу-жу-жу, — продолжала Жанна.
— Ой, мне ничего от этой сделки не надо, дайте пачку седалгина и отвезите меня домой!
Контракт потерпел фиаско.
Но в пику всем адамам смитам и держимордам, дорогие мои земляки, вам всем еще повезет. Я буду молиться за вас, мои родные, чтобы вы не умерли с голоду, не замерзли зимой от стужи и от глупого устроения нашей жизни. Будьте здоровы, мои дорогие Жанна, Тамара Ефимовна, академик и его секретарь-референт!

 

 

 

 

Категория записи: Искусство и культура

16 Апреля 2011 в 12:43

Блин человеческий (продолжение)

 Загадка бухты ТОлстого

Вот и пришло время из разбросанных камней созидать здание. Здание, надо сказать, весьма причудливое. Время — великий корректор: все расставляет на свои места. Оно не щадит ни богатых, ни умных. Времени боятся империи и олигархии. Только глупость позволяет себе не замечать времен. Вот и в нашем Днепропетровском  мегаполисе она имеет обыкновение торжествовать. Худо-бедно глупость прорастает на наших территориях и кружевами откладывает в памяти свои незамысловатые сюжеты. Порой обидно, что все ее многоходовые комбинации улетают на почкование вместе с бабочками куда-то к седым пирамидам, а мы остаемся без средств и без опыта, как же — улетела!
Самые замечательные глупости отливаются в анекдоты, высокохудожественные произведения, песни и пляски. И если ненадолго задуматься, то приходишь к выводу: история человечества — есть история его глупости, Да простят меня мудрые и достойные, но и они шагают с нами, дураками, в ногу. Левой! Левой!
Днепропетровск — город, в котором имеет обыкновение многое начинаться. Люди здесь особенные. Многим не нравятся. А я люблю этих слегка неотесанных, грубоватых мужиков, возросших на эталонном черноземе, космической перспективе и с тягой к державному руководству. Единственное, о чем я сожалею, —  маловато высокой литературы. Ну, даст Бог, и это поправится.
Тем более, что жизнь подбрасывает сюжеты, и можно их олитературивать. Сюжет о Толстом, в честь которого названа одна незначительная, но все же бухта в Северном Ледовитом океане, начал складываться со времен перестройки.
Женька Толстый, с фамилией украинских особ царского происхождения Вовк, не мог обойтись без того, чтобы история обошла вниманием его высочество. Когда-то он закончил Институт Арктики и измерял на льдинах температуру. А поскольку попадание в историю требует активности, Женька немедля стал действовать. У него сложилось несколько правил для ведения дел. Он часто их забывал и, надо сказать, пользовался ими нерегулярно, но одно правило он использовал всегда — огорошить эксклюзивом. Например, по его инициативе мы торговали рогами и копытами самых древних мамонтов доисторического периода, готовились выпускать воду из самых крутых айсбергов. Главное, как выражался Женька, ворочать миллионами. А это, согласитесь, не могло нам не нравиться. Однако осязаемых результатов что-то не случалось. И вот в один из дней, когда тоска по большим делам особенно бушевала в наших душах, Женька предоставил нам шанс попасть в историю.
Шанс материализовался в лице незабвенной Надежды Николаевны Явир. Така соби украинская девушка, 150 кг живого веса, не выпускающая изо рта сигарету ни на секунду, с державной хваткой и широчайшим производственным кругозором.
— Здрастуйте, хлопці, — представилась оная Надя.
Мы в гараже переглянулись и с почтением пожали ее могучую ладонь. Из-за ее спины струился небесный свет, исходивший от Женьки. Он был счастлив! Большой такой бублик с маком, кладбище флюидов.
Виктор Тараканович бросил на бочку лучшую из фуфаек и галантно предложил даме устроиться. С какой милой снисходительностью она присела, словно мы предложили ей VIP-ложу. Женьке предстояло разъяснить нам появление столь значительной персоны у меня в гараже и, используя весь свой арктический запас слов, он приступил к работе.
— Пацаны, — несколько вульгарно, по-семейному начал он, — имею честь представить хорошего человека. Она, — почесав затылок, молвил он, — классная. Она из Ташкента, пацаны, а мы будем ворочать миллионами. О! В Ташкенте, блин, она живет, в махале. А теперь ей тут надо.
Вот так лаконично и доступно. Но нам хотелось еще пояснений.
— Я бы попросил подробней о миллионах, коими мы будем ворочать, — вопросил мой будущий кум Пашка.
— У нее, пацаны, есть миллионы. Надь, скажи пацанам, все как есть. Вот Михалыч, он поймет.
Женька почесал за ухом и в нижайшем пардоне, как выражался другой Пашук ненавязчивый, испрашивал у Надежды Николаевны информационной поддержки.
— Та зараз побалакаємо, — откликнулась она. Токо мені надо знать шо, тут yci порядочно ділові люди, а то знаете, як буває на цім світі!
Мы, конечно, знали и понимали, как «буває на єтім світі»,   но какое отношение возможный разговор о непорядочных людях мог касаться нас, славных и хороших пацанов, мы не понимали.
— Мадам, для нас самое главное, в основном, это честь, — пояснил Виктор Тараканович. — И потому можете без утайки говорить о своих миллионах.
— Ну, от i добре. Бо кругом одні пройдохи. Я, хлопці, з П’ятихаток. Ще зовсім молодою дівчиною я поїxала в Ташкент i начала працювать. Перве, що я зробила, я завела coбі небольшую обувную фабрику. Наняла дві армянські сім’ї для пошиву тапочок i почала єті тапочки торгувать на базарі, i от мої діла пішли хорошо. Я купила дві махалі, це такая большая будівля, где живуть узбекі. Одну coбі, а одну єтім армянам, щоб они там жили i шили тапочки. Потом бізнес расширявся i расширявся, i у мене скопилось вже багато грошей. Toдi я купила один стекольний завод у Ленінграді, щоб выпускать скло із піску.
Так усе переломал цей путч, будь він неладен. Бо після нього нас, українців, стали вигонять з Ташкенту. Ocь тому я й тут. Маю обувную фабрику, стекольний завод, що лежить у Ленінграді, 200 млн. рублів i 12 вагонів сахарю. А ще маю 20 тис. бутылок «Стругурашу», 20 тонн курятини, 20 тонн томат-пасти. І ще маю самолет в Кривом Роге, борт № 1252, ще год аренди для польотів.
Мені дуже потрібні партньори для бізнесу. Щоб могли мене защитить од негодяїв. Ще нужен счет, куда перевести гроші. I треба всю їжу продать. От такое діло, — наконец закончила она.
«Діло», надо сказать, принимало нешуточный оборот.
— Ну как, пацаны? От да! — захлебывался от восторга Женька. — От класс! От хорошо!
Но мы-то не гимназисты, нас разве проведешь на такой незамысловатой штучке из Пятихаток, мы и не такое видали! Махаля — Шамбаля!
— Хлопці, — неожиданно продолжила Надежда Николаевна Явир, — щоб ви в усе повірили, я отдам 12 вагонів сахарю без предоплати, а потім побалакаемо далі.
— Мудро, — сказал я, глава этой коммерческой структуры. — Предлагаю конкретизировать эти действия следующим образом: Виктор Тараканович, Евгений Толстый и вы, Надежда Николаевна, отправляетесь смотреть сахар. Тем более, что у Виктора Таракановича для этого случая есть калькулятор. Копии всех документов, образец, сертификат, складскую справку — все за ваш счет пред ясни очи нам предоставить. А дальше будем смотреть, —  вот  так, по-деловому, многозначительно подвел я итог текущему моменту.
Тишина, как после войны, окутала гараж, и не хотелось ее вспугнуть каким-нибудь неосторожным словом. Оно и понятно, 720 тонн сахара — большая сладость, и, безусловно, лучше когда он есть, чем когда его нет. А на улице лето, черешня, конечно, хорошо иметь ко всему этому 720 тонн сахару на мелкие расходы. Мы молча умножали каждый килограмм сахара на три рубля по тогдашней стоимости, путались в нулях, сглатывая слюну и отгоняли сомнения как мух надоедливых.
Наконец Тараканович не выдержал, достал калькулятор и с грациозностью Вертинского стал нажимать на клавиши.
— 720 помноженное на 1000, равно 720 000 кг, — шептал Тараканович. — А после всего этого мы имеем честь все это умножить, в крайнем случае, на 3, прости, Господи, это, если продавать тут, а если иметь ввиду российский рынок да наш украинский сахар, это можно умножить на 5, что, смею заметить, значительно лучше, и поэтому только на 5 будем умножать милые нашему сердцу 720 000 кг сахара и с большим удовлетворением получать искомую цыфирь. Вот эта цыфирь — 3 миллиона 600 тысяч рубликов. Ай-ай-ай! Красота!
Надежда Николаевна, — с глубочайшей почтительностью обратился Виктор Тарасович к нашей фее, — скажите, будьте любезны, какая часть, по-вашему, разумению, долженствует осчастливить наши сердца?
— Хлопці, я роблю по-чесному, токо по-чесному. 600 тысяч нам потрібно на расходи. Треба перевезти стікольний завод i обувную фабрику, а 3 миллиона напополам.
От такого предложения мы не могли отказаться!
Утром Антон Павлович, Женька Вовк и Надежда Николаевна Явир отправились в Житомир за сахаром, а мы с кумом остались дома искать покупателя, поскольку  второе правило Женьки Толстого гласило: «Движение— жизнь, недвижение — не жизнь!»
Покупателя мы нашли мгновенно. Им оказался мой приятель из Москвы Сергей Павлович Лермонтов. Ко всему этому он просил подыскать ему какое-нибудь оружие в виде нагана для разгона бандитствующих хулиганов. Короче, план был сверстан и ждал результатов инспекционной проверки в Житомире. Первые звонки из Житомира были хорошие. «Сахар на месте, — докладывал Виктор Тараканович, — ждет бумаг». Наконец и бумаги на месте, и все хорошо. Мы на коне!
— Володя, — басила в трубку Надежда Николаевна, — тепер твоя робота.
Продай сахарь, я твоим хлопцям усе показала, бумаги дала, тепер вже ти давай продавай цей сахарь, бо армяни вже плачуть!
— Мадам, не извольте волноваться, все будет о’кей. Ожидаем вас завтра со всей атрибутикой, покупатель сидит на деньгах.
— От i гарно! До зустрічі.
Назавтра делегация со всеми верительными грамотами усталая, но веселая ввалилась в гараж с пивом, водкой и колбасами.
— Ура! — кричал Женька.
— Ура! — поддакивал Тараканович.
— Бэсамэ мучо, — выжимал из себя Антон Павлович под гитарную восьмерку.

— Я сегодня отдалась
Милому и хахалю,
Хорошо, как сахар есть,
Плохо, блин, без сахарю, —

не унимался Женька.
На следующий день приехал покупатель Лермонтов. Редкий пижон, за которым я давно скучаю. Проницательный взгляд, московская выучка, молодец! С ленинским прищуром он ознакомился с документами, а потом попросил шампанского и роз. Жизнь-то удается!
Единственная заковырка — необходима лицензия на вывоз сахара из Украины. А это требует определенных затрат наличными. Но  ввиду того, что сахар постоянно дорожает, московская сторона берет на себя эти дополнительные расходы, а они, надо сказать, были исчислены в размере 1, 5 миллиона рублей. А рублей-то много. Компания слегка приуныла, но, поскольку москвичи не дали умереть надежде на благополучный исход коммерческой сделки, песни не смолкали до утра.
Особенно веселился Женька:

—  Гоп-стоп-первиртоц,
Сахару навалом.
Гоп-стоп-первиртоц,
Кушаем компот.

Пока компания веселилась, мы с Лермонтовым отошли в сторонку, чтобы обсудить положение.
—  Володя, — сказал Лермонтов, — бабки уже в дороге, к утру будут здесь. Прошу тебя об одном — мне надо браунинг, либо наган, либо бульдог, что-нибудь огнестрельное. Будь добёр, помоги. Я хорошо заплачу.
—  Сергей Павлович, постараемся исполнить, но вопрос-то сугубо деликатный, сам понимаешь.
—  Мне все прекрасно известно, но я нижайше об этом прошу.
—  Будем этого делать, об чем речь. Дай только время.
—  Я на тебя надеюсь.
—  Добро, держи пять!
На том мы до утра и простились.
...Утро началось со звонка. Звонил мой давний приятель, филолог, а теперь мало преуспевающий бизнесмен МузЫкант Игорек.
Прошу обратить внимание на ударение в фамилии. Именно так она произносится. Он зачитал мне очередной прайс на 200 позиций: что и почем продается.
Меня привлек один пункт: «Крокодил — 100 долларов». Я еле сообразил, о чем можно на данную тему говорить.
—  Аллигатор? — спросил я.
— Аллигатор, — отвечал Игорек, удивляясь моей осведомленности.
—  Зеленый? — упорствовал я.
—  Зеленый, — отвечал Игорек.
Я надиктовал ему телефон Лермонтова и попросил представиться от меня с этим заманчивым предложением. Поскольку было раннее утро, я попытался догнать ускользающий сон. Мне приснились 720 000 зеленых крокодилов. Делать неча. «Это не тот сон, который хочет подарить мне судьба, — решил я, —  буду вставать».
За утренним моционом меня застал звонок Лермонтова.
— Володенька, — вкрадчиво начал он, — тут от тебя звонил человек, предлагал крокодила. Ты не знаешь, мне нужен крокодил? Это что, новая модель бульдога?
— Дорогой Сергей Павлович, крокодил — это минимум рептилия, а бульдог — это какая-нибудь кучерявая собака. Вряд ли, чтобы у них было много общего.
— Хм, а крокодил — это тот, который зеленый? —  уточнил Лермонтов.
— Да, аллигатор.
— Дак крокодилов мне не надо. Скажи этому милому человеку, что крокодил не нужен, нужен бульдог семейства нагановых.
— Хорошо, Сергей Павлович.
— Курьер прибыл, мы готовы приобретать и употреблять сахар в любом количестве, ждем ваших распоряжений, — перевел разговор в деловое русло Лермонтов.
— Очень хорошо! Через два часа — в путь.
— Договорились.
Невзирая на дикий сахарный цейтнот, нами все-таки прослеживается судьба этого крокодила. Он так никем и не был приобретен, вырос в погребе до 2-х метров и был застрелен незадачливыми коммерсантами из Диевки.
Через 3 часа делегация из семи человек с 1, 5 млн. рублей отбывала в Житомир за сахаром. А мы с кумом оставались на телефоне, ведь нам еще надо было продать 20 000 бутылок «стругаша», 20 тонн курятины и 20 тонн томат-пасты. Подготовить самолет для вылета в Абхазию, невзирая на боевые действия в то время там. Лично Ардзинба гарантировал  нам сделку по телефону. Нам следовало поторопиться. Хорошо, успели продать RANK-ксерокс Виктору Балашову за 150 000 р., а то самолет нечем было заправить.
Перед отъездом в Житомир ко мне подошла Наденька с небольшим разговором:
— Володя, мені невдобно, такі люди з Москви: Сережа та цей, його бугай з грошима. Нам прийдеться розміщать їх в гостиницях дня, мабуть, на три, кормить, поїть, а без грошів невдобно. Щоб почувати себе добре, хоча б тисяч 20 карбованців потрібно.
— Наденька, пожалуйста, возьми 20 тысяч и не жалей, потому что нам с этими людьми еще работать и нельзя показаться скрягами.
— От і добре, — сказала она, пряча между двух своих грудей деньги. — Ну все, цілую.
И они отправились за сахаром. Мы с кумом попили кофею и принялись вызванивать борт №1252 для Ардзинбы.
— Але, это Кривой Poг?
— Кривой.
— А нам борт № 1252 нужен.
— Шо нужен?
— Борт №1252.
— Та хіба на свинофермі таке буває?
— А это разве не аэропорт?
— Hi.
— Ой, блин! А как позвонить в аэропорт?
— А бic його знаю.
— А где же борт № 1252?
— Хлопці, не морочте мені голову.
Все — дальше сплошной Гоголь. Сахар не был обнаружен ни в пределах Житомирской области, ни в сопредельных ей областях. Московские гости, несолоно хлебавши, но хоть не потерявши денег, отправились в свою великодержавную империю. Ишь ты, на наше украинское добро рты-то как разинули. Надежда Николаевна Явир была изловлена Антоном Павловичем Гроздецким и полностью изобличена как непорядочная женщина. Она сгорала перед нами от стыда, а мы упивались ее унижением. Одно-единственное осталось неразгаданным: почему бухта в Северном Ледовитом океане названа бухтой ТОлстого.

 

 Носик-курносик

Чего только в жизни не бывает... Вот и такая история приключилась,   хоть и в доисторическое, то бишь доперестроечное время, но с заходом в нашу эпоху.
А началось все с рождения моего сына. Какого-то сверхэпохального значения это не имело, но для меня и моей жены, согласитесь, это событие.
Особенно в плане ответственности и непредвиденных обязанностей. Поскольку это случилось во времена Золотого Застоя, каких-то проблем с питанием и другими неизменно важными расходами у нас не было. Ну, не могли посетить Монте-Карло. Ну, недоступны были Мальдивы. Ну, покупка «жигулей» выглядела воплотившейся мечтой. Зато трамвай «стоил» 3 копейки, булка хлеба — 14 копеек, телефон — 2, 50. Во всяком случае, на уровне белкового существования все было приемлемо. Конечно, многое и огорчало. На просторах нашей необъятной родины свирепствовал жуткий книжный голод. Ни сказок, ни басен почитать. Тургенев был супердефицитом. Две-три книги Чейза считались неплохим приданым для невесты. К слову, Библию простому человеку достать было невозможно. И не одно поколение умерло, так и не прочитав такую необходимую книгу.
Когда моему дитяти исполнилось пять лет, тут-то и подстерегли меня первые проблемы. А все началось с «Папа, почитай сказочку».
Хорошо сказать почитай, а если неоткуда читать? Арина Родионовна, как пережиток, была ликвидирована 70 лет назад. Вот и думай, что делать в таких случаях.
Но выход был найден, вернее, как говорил В.С. Высоцкий, «... вход и то не тот».
— Сынок, а хочешь, я расскажу тебе о подвигах, которые мне довелось совершать?
— Давай! А сколько подвигов ты совершил, папка? —  заинтересовался сын.
— Много сынок.
 — Ну, давай, рассказывай...
— Каждый подвиг, сынок, имеет свое название, — пытаясь выиграть время для обдумывания, начал я. — Подвиг, о котором я хочу тебе рассказать, называется «Носик-курносик».
— Ура! Молодец, папка! — обрадовался сын.
Носик — оно, конечно, носик, даже если он и курносик, а действия-то все равно должны происходить. Да чего не сделаешь ради любимого чада...
— Случилось, сынок, у одного артиллерийского генерала родиться девочке. Генерал, правда, хотел мальчика, но девочка — так девочка, против природы и генерал возражать долго не стал. Тем более, что девочка хорошенькая, и родилась хоть и не в рубашке, и не в генеральской шинели, но так случилось — генеральские отметины отобразились на ее тельце, На ножках у нее выросли лампасики. Они нисколько ей не мешали, а генерал хоть и делал вид озадаченный, но интуитивно в душе радовался этому событию. Девочка росла бойкая и здоровенькая. К пяти годам у нее появилась еще одна особенность, подчеркивавшая, что она дочь генерала не каких-нибудь там железнодорожных войск, а настоящего боевого генерала — носик у девочки непостижимым образом заканчивался дулом небольшой артиллерийской пушки.
Сначала многие огорчались, принимали это в штыки, но постепенно привыкли и успокоились. Пушка-то ведь эта не стреляла. А время, тем не менее, продолжало свой поход, и не за горами уже была перестройка.
Наконец, время настигло и ее. И хлынула к нам цивилизация. Первое, что она более-менее в промышленных масштабах выбросила на рынок, — это рэкет. А рэкет, сынок, это когда большие лысые дяди отбирают у проворовавшихся коммерсантов деньги, похлопывая их по лицу и постреливая из пистолетиков.
Хочу, сынок, сразу же заметить: и те, и эти дяди — не пример для подражания, а наоборот. Это, сынок, чтобы ты лучше сориентировался в жизни, надо знать обязательно. Потом, сынок, цивилизация занесла к нам кучу фальшивых денег. А за фальшивые деньги купить какой-нибудь товар можно только у очень малоосведомленных людей, да и закон, сынок, запрещает это делать.
Потом хлынул левый товар. А это целая эпопея! Тут и кофе, тут и водка с сигаретами. А народ веселится все пуще и пуще. Народу ни до чего этого нет дела. Ну, хлеб, в крайнем случае, подорожает в 200 раз.
И вот на фоне таких событий вырастает девочка аж до l6 лет: хорошенькая, умненькая, с носиком-курносиком, как стали ласково называть его днепропетровские люди. Как-то после выходных девочка обнаружила, что носик по ее желанию может вытягиваться на сколько хочешь метров. Вечером ее привлек аромат розы. И носик-курносик вытянулся на 3, 5 метра. Сие открытие слегка ошеломило ее. И так, с носиком-курносиком неудобства в личной жизни, а тут еще и эта напасть. Однако любопытство все время толкало ее на эксперименты.
Однажды, убежав в поле, она вытянула носик-курносик на l, 5 км. Но также легко вернула его в исходное положение. Девочка немного побаивалась своей способности и чувствовала, что это еще не предел. Со временем в ее организме стали происходить и другие целесообразные процессы. Ведь, если предположить, что когда-нибудь носику-курносику придется выдвинуться на l000 км... и вдруг у носика-курносика кончик зачешется? Кто почешет? Для этого у носика-курносика на конце выросли две ручки, чтобы носик чесать.
Также выросли два глазика, чтобы видеть во тьме, сквозь туман, дождь и другие невероятные климатические случаи. Девочке понравились ночные путешествия носиком-курносиком. Она бродила по Набережной, заглядывала в «Поплавок», где местные иллюзионисты выясняли, кто из них лучше. Потом на улице Садовой она поворачивала налево к оперному театру, ненадолго останавливаясь у фонтана, любуясь наядой, и дальше направо в парк им. Лазаря Глобы. А там бушевала жизнь. И для бушевания было предусмотрено все: и выпить, и закусить, и встретить первую любовь.
Однако было и такое, что девочку огорчало. Очень часто здесь вспыхивали ссоры. Дяди грязно и громко ругались и даже дрались. И некоторым хорошим людям это омрачало жизнь. И чем дальше, тем больше. Это ей очень не нравилось. И она перестала ходить в парк им. Лазаря Глобы, хотя там был уже установлен памятник маленькому принцу работы самого известного скульптора Бесконечного.
В тоске она забрела сначала на улицу Косиора, но в ужасе от творящейся там вакханалии двинула носиком-курносиком на Клинчик. И там, как оказалось, нет приюта для нежной души девочки.
Она очень расстроилась, стала по ночам плакать и горевать. И вот в одну из таких ночей она направила носик-курносик в сторону Монастырского острова. Носик бесшумно продвигался по Крестьянскому спуску вдоль Канатной дороги, минуя строящееся здание областной налоговой инспекции, и далее вниз к  реке. У самой воды стоял неземной красоты сказочный и мужественный принц. Девочке он так понравился, что она стала строить ему глазки на конце носика-курносика. Принц тоже заметил голубые глаза величиной в два неба и очень вежливо поздоровался. Тогда девочка прибежала аж из Приднепровска к концу своего носика и тоже поздоровалась с принцем. Он очень ей обрадовался, и стал читать стихи.
Так у них сначала зародилась крепкая дружба. Они вместе исследовали возможности носика-курносика, много экспериментировали и выяснилось, что, если его любят, он может выполнять любую команду любящего.
И решили они втроем с носиком спасти родину от беззакония, коррупции и прочих бед. А происходило это так: девочка становилась лицом к неприятностям, а принц громко и внятно отдавал команды: «По всякому плохому, нехорошему и нечестному, носик-курносик, пли!»
Раздавался термоядерный взрыв. Но вот удивительное дело: никто не умирал, а даже наоборот. Все злые люди становились добрыми, все хромые приобретали хорошенькие стройные ножки, слепые начинали видеть, глухие слышать, немые говорить, неимущие иметь.
И так они воевали целый год, пока не победили все напасти. А когда война закончилась, еще раз посмотрели друг на друга, и им стало ясно, что они очень сильно и крепко любят друг друга. И тут, сынок, они впервые поцеловались.
И только это произошло, стал у девочки нормальный носик. Он, правда, тоже был курносиком, но уже не заканчивался дулом малой артиллерии. И лампасики на ножках тоже исчезли.
Потом девочка и принц поженились. Так, сынок, бывает, если в груди у тебя храброе сердце, любящее жену, семью и родину, и плюс к этому носик-курносик, в трудную для Отчизны минуту совершающий залпы по всему плохому.
Носик-курносик, ау!

 

  Яшка

Падал снег в Днепропетровске жирными, щедрыми хлопьями. Солнце поджигало края горизонта, и бабы Катин петух возвещал об этом старательно и настойчиво. Моя супруга, она же — чучундровая друлочка, собиралась на работу. Я решил не обнаруживать свое пробуждение и понаблюдать, как собираются на работу. Как раз шел самый интересный процесс — к бикини подбирались туфли, кофты, блузки и плащи. Видимо, чучундровую друлочку ничего не удовлетворяло, поскольку рубах и бикиней было поменяно немало, но процесс так и не прерывался.
Наконец выбрав самый удачный вариант, она вышла из дому. Но все-таки внутренняя интеллигентность, не убитая в ней за годы жизни в нашем замечательном городе, не позволили ей отправиться на работу в таком легкомысленном виде. Поэтому она вернулась переодеть бикини, все-таки синего цвета. Оно, безусловно, логичнее — на работу синего цвета бикини годятся.
— Чучундровая друлочка, ты моя рыбонька, иди я тебя поцелую, Сулико ты моя, Сулико! — ласково обратился я к ней.
— А ты все подглядываешь да подсматриваешь? — строго, как старшая пионервожатая, отреагировала жена.
— Я очень нуждаюсь в поцелуях, а вы позволяете себе не одаривать меня ими. Это прямо какой-то нонсенс! — я старался как можно логичнее гнуть свою линию.
— Никаких поцелуев, я тороплюсь на работу, а он, как пионер — всем ребятам пример, целоваться хочет! Зубы не чищены, туфли не чищены, брюки не глажены, — как приговор, прочитала-промолвила моя чучундровая друлочка.
Тогда я прибег, или прибежал, или прибегнул к крайним мерам. И в качестве таковых я позволил себе выразить такое мнение:
— Если мужчина нуждается  в утренних поцелуях хотя бы изредка, он обязательно их найдет. А почему нет? Это все-таки невтерпеж, извините, некоторым образом инстинкт. Куда мне с ним, к Дарвину, что ли? Ох, и смотри-кась, моя чучундровая друлочка, заведу-кась я себе забаву от такова устроения.
— Ты сначала семью обеспечь, а потом уже зазнобу заведешь, — спокойно ответила супруга.
— Ты у меня как какое-то животное: только и думаешь, как заготовить корма на зиму.  И во сколько ты оцениваешь «семью обеспечить»? — задал я уже экономический вопрос.
— Ты главное носи, а я скажу, когда хватит! — уже в дверях ответила моя горячо любимая чучундровая друлочка.
Я остался без поцелуев начинать зимний день на Амуре. Тоскуя и грустя, я посетил ванную, потрогал зубную щетку. «Нет, лучше яблоком почищу зубы», — промелькнуло в голове. Затем я омыл лицо, руки, вытерся халатом, поскольку полотенце мне попалось значительно позже, и был готов начинать трудовой день.
Его следует начинать с завтрака. В этом нет ничего плохого, но знающие меня поймут; все-таки утомительная возня с тарелками дома и без жены как-то лишают это замечательное занятие особой привлекательности. Итак, сковородка простоит на плите сутки до прихода чучундровой друлочки. И дай бог, чтобы я употребил  из оной сковородки яичницу, хотя бы в целях рационального использования продуктов.
У меня имелись на сей счет свои принципы, и я ими часто пользовался. Если, например, в холодильнике обнаруживалась колбаса и она не очень далеко — не заставлена кастрюлями и судками. И если она не в целлофане, а  в натуральной оболочке. Тогда я могу себе позволить проигнорировать яичницу и отрезать сантиметров 20 колбаски и вот таким образом позавтракать. А если как-нибудь иначе: то ни-ни, тогда яичницу — со сковородки, стоя, вилкой.
Зимнее утро, перестройка, я уже позавтракал колбаской, сын на каникулах у бабушки. Вот такая ситуация. Я готов был к самым значительным успехам. Мной двигало не корыстолюбие, а простое желание всем домочадцам и друзьям купить все необходимое. Поэтому желательнее дела на уровне отрасли народного хозяйства.
Эти планы вынашивались долго и      кропотливо, и я не унывал. Да и никто тогда не унывал. Первые сбережения, пропавшие в банках и «oбepiгax», еще не очень расстроили нас, но это заставило насторожиться. Да что толку — государство всегда смошенничает и обманет. Конечно, обман обману — рознь. Ежели ты повысил цену за уголь на одну копейку за тонну, это еще ничего. А ежели в десять раз, как билет на трамвай,   — так можно только по-государственному. Потому как громадье финансов большое очень и привлекательное, а нашим избранникам тока давай! Шоб гроші! Більше i більше! Крутились, крутились! Шоб до самого горла! Шоб перло i перло! Шоб за газ, шоб за воду, шоб за воздух и шоб без зарплати! Шоб у них очі повилазили!
Вот такое тебе государство.
Сaмa хороша держава у Eвpoпi, саме найбільше марганцю i холодцю — токо я стану обранцем, так сходу все пойдеть как надо. От такое тебе партийное обещание, избиратель. Украсим и разукрасим нашу Родину! Но все-таки я верю, народ он что-то придумает, закончится эта бредятина и заживем мы хорошо и красиво. Почистим нашу речку Гнилокиш, обустроим ее берега, и пусть в ней живут караси и раки. Кстати, о раках: если иметь ввиду екатеринославские, то в Российской империи они были самыми востребованными раками. К столу их высочеств подавались только наши раки. В лучших ресторанах Европы они считались особым деликатесом. А мы уже подбавили бензолу и фосфата. Вот после этого и перевелись раки. А раньше были. Помните, как из Карьера сома краном доставали,
Вот такие и раки были. А счас нема уже тех раков. Умерли раки. От экологических бедствий и обид. Умерли раки. Жаль раков.
Я шел к месту встречи вдоль стихийной свалки в начале улицы Саперной, слегка задерживая дыхание и зажимая нос. А что поделаешь: не обустроились еще люди за 225 лет, вот и гадят себе под нос. А санэпидстанция, видать, мышей ловит, и ктобы о ней посмел сказать обратное. До мусорки у них руки не доходят. Вот и приходится высоко размышлять вдоль мусорки. В самом конце ее я встретил давнишнего сослуживца Серегу Кунявина. Лет 8 прошло, а Серега мало чем изменился, только виски побелели.
— Вохан! Здоров, бродяга! — обрадовался Серега.
— Здравствуй, мой дорогой Сергей Викторович! Позволь мне тебя обнять от избытка радости!
Мы стояли в конце мусорки, похлопывая друг друга по спинам радуясь.
— Ты где работаешь? — задал я традиционный в таких случаях вопрос.
— На обувной фабрике лифты починяю. Зарплата ерунда, а что делать? — разводя руками, ответствовал Сергей.
— Так мне, дорогой, надо пол-литра клея обувного для галош и сандалиев. Не поможешь ли?
— С дорогой душой — и с тебя бутылка, — обрадовался он просьбе. — Ты позвони утром на работу, а то, вишь, уже и так на три часа опоздал, ругать будут, и мы все решим.
Мы еще раз обнялись и разошлись — он на работу, а я на важную деловую встречу, сулящую мне успех и богатства. К сожалению, на встречу со мной никто не пришел. Счастье опять проскакало на серой кобыле мимо. Мне это уже в привычку. С испорченным слегка настроением я провел ближайшие сутки. Нецелованый-необласканый ни женой, ни удачей.
Утром следующего дня, коим оказался   вторник, я убирал развалы на кухне, тщательно готовясь к приходу чучундровой друлочки. Надо вам сказать, что взрослой особью чучундровой друлочки является всем  известная чучундра, но поскольку я старался быть поласковей, то, конечно, употреблял разного рода уменьшилки. До ее прихода времени навалом, поэтому я решил позвонить Сереге по поводу клея. Я долго набирал номер, долго ждал соединения, наконец, трубку подняли:
— Але, я вас слушаю!
Серегу я узнал, но почему-то решил удостовериться:
— Это обувная фабрика?
— Да, а кто вам нужен? — опять спросили на том конце провода.
— Сергея Викторовича Кунявина! — как мог торжественней произнес я.
— О! Так это же я, Кунявин Сергей Викторович! А со мной кто говорит? — допытывался он.
— Это я с вами разговариваю по телефону, — ответил я.
— Я понял. А кто вы? — все любопытствовал Сергей.
Гляжу, не унять мне его любопытства, и надо как-то представиться. Ничего в голову не лезло, поэтому я только следил, что сейчас соскочит с языка.
— С вами разговаривает директор колхоза Чапли из дирекции Красного Профинтерна, — вот такое получилось, а что дальше — посмотрим.
— Директор Чапли? — удивился Сергей. — А по какому поводу?
— Видите ли, — начал я, туго соображая, о чем говорить дальше, — мы хотели предложить вам на базе нашего колхоза выращивать ишаков...
На том конце трубки присвистнули, да и я тоже свистнул бы, но могла нарушиться конспирация.
— Я извиняюсь, вы имеете в виду ослов и мулов?— осведомился Сергей.
— Да, их мы имеем ввиду. Полезные, кстати, животные. Во-первых, парнокопытное большой физической силы, неприхотливое в пище и жилье. Мы думаем, на них спрос будет расти. Вот и предлагаем вам на базе нашего телятника заняться разведением ослов. Огромные перспективы у этого бизнеса. Успех будем осваивать пополам. Вот такое! Как, принимаете? — закончил я вопросом.
— У-у-у! Так ишакам это скока соломы много надо? — размышлял вслух Серый.
Я не мог больше удержаться от смеха и повесил трубку. Отсмеявшись, я опять позвонил Серому.
— Серега, извини, это я, Вохан, твой бывший коллега по ремонту лифтов. Узнал?
— А, Вохан, привет! А где председатель?— вдруг спросил он.
— Да нет никакого председателя, нет! Мне клей нужен, вот я и звоню. Так что портвешок я уже приготовил, дело за тобой.
И тут я посмотрел на часы. До прихода супруги оставалось минут сорок. Короче, в ванную, почистил бегом зубы, смахнул с туфель пыль,   спрятал неглаженые штаны за вешалку и изготовился уже встречать свою зазнобушку. Тряпку, блин, забыл после помойки полов убрать, и торчит посреди кухни, поскольку пол мыл кругами. Ой! Она уже на пороге. Тряпку — ногой под холодильник — и к двери.  
— Здравствуй, мое дорогое солнышко, очень сильно любимое! Разреши мне тебя обнять и поцеловать по древнему мексиканскому обычаю: три раза в губы, десять раз в щеку и 40 раз по разу, чем ни разу 40 раз.
Я утопал в шпагате, изображая реверанс.
— Подожди, дай пройти. Да пусти же меня! Ага, полы мыл... Значит, тряпка под холодильником, а штаны за вешалкой. Так... Короче, все как всегда. Чай в раковину выливал? Ах, нет! Выбросил в компостную яму? Уму непостижимо! Какой молодец! И зубы почистил? Ну, это вообще! Ты заслужил поцелуй в щечку. А дальше посмотрим.
И я шагнул навстречу своей ненаглядной чучундровой друлочке, не в силах совладать с нахлынувшими на меня чувствами от одного только упоминания о щечках ее ненаглядных. Вдруг раздался звонок в дверь. Кстати, это было очень некстати. На пороге стоял Серый. Он принес банку клея и две общие тетради.
— Здравствуйте, Наташенька и Вохан! Я принес вам клей и кой-чего почитать.
Мы с женой переглянулись и, поскольку в таких случаях необходимо уделить человеку внимание, сразу же изготовились его уделять минут 5 — 10.
Серега раскрыл конспект и начал читать: «Ишаки бывают всех мастей и пород, и также ишаки бывают мулы и ослы».
«Ни фига себе, — думаю, — произведения».
И он пошел и пошел. Ишаки, ишаки, ишаки — и так минут двадцать. «Ну, — думаю, — труба! Это же только начало первой тетрадки!»
— Сергей Викторович, — решительно прервал я чтение, — а не хватануть ли нам по рюмахе, поскольку время поджимает? Видишь, Наташа уже одета?
А Наташа тока зыркнула глазами.
— Ну, Вох, давай, — тут же согласился Сергей.
Мне пришлось достать штаны из-за вешалки и прочие одежды и выходить с Наташей вместе с ним. Мы дошли до угла и попрощались с ним. А там огородами-огородами — и домой. Дома жена бушевала:
— Идиоты, ослы, ишаки?! Никаких поцелуев!
Это был удар ниже пояса...
Наутро нас разбудил звонок в дверь. На пороге стоял Серый с хвостом и копытами осла, а спину мне жег огонь негодования жены.
— Я, может, не вовремя? — помахивая хвостом ишака, спросил Серый.
— Серый, считай, что нас нет дома! — как можно тверже сказал я.
Серый ушел, унося с собой хвост и копыта от какого-то, вероятно скончавшегося ишака. Я вернулся в дом, зло, безо всякой перспективы почистил зубы и стал ждать поцелуя до следующего утра. Наутро у меня во дворе кричал ишак. Я с ужасом выглянул в окно и увидел Серегу, громко кричащего ишака и парующую кучу навоза.
Я понял, как ракета летит и как она взрывается. Ишак понял, и Серега понял. Больше я его не видел. А вот ослика Яшу в парке Глобы встречаю и вздрагиваю. Пройдет еще какое-то время, и я зацелую мою чучундровую друлочку до смерти.

Категория записи: Искусство и культура

15 Апреля 2011 в 13:05

Блин человеческий (продолжение)

 Операция «Цум-цум»

Добрый день, мои дорогие земляки! Вот еще один день прожит, ничего нового не произошло, если не считать очередной пикет у Горсовета, и память вновь возвращает меня в недалекое прошлое, откуда я черпаю свои днепропетровские истории. Люблю эти истории и их героев и с удовольствием наблюдаю за продолжением некоторых из них.
Сегодня мне вспомнился случай времен 15-летней давности, главный герой которой — мой близкий приятель Юрка Грызунов. Замечательный человек, мыслящий масштабно и парадоксально. Вот если бы делать гвозди из людей, по словам поэта, так Юрка бы дал гвоздя! «Гвоздь хрустальный» назывался бы!
Начну, пожалуй, с истории нашего знакомства. Ничего примечательного — познакомились на работе. Я работал в качестве приемщика радиоаппаратуры в ателье, а Юрка  радиомастером. И меня и его в эту отрасль народного хозяйства привели музыкальные пристрастия. Юрка был ярым поклонником группы «YES», а я фанатом Высоцкого. Вот на почве этих разногласий мы и сблизились.
Наши споры о музыке привели Юрку к мнению, что меня надо спасать от безвкусицы, потому что это, по его мнению, невыносимо. Для этих педагогических целей он завязал короткую интрижку, крепко спаявшую нас на долгие годы творческой и человеческой дружбой.
В одно из воскресений, когда посетителей в мастерской практически нет, меня пригласили на «приемку» к какой-то даме. Выхожу, вроде никого, соответствующего статусу дамы на приемке нет. Правда, сидит в углу, очевидно, женская особь, но она явно не может иметь со мной общих интересов. Во-первых, лет ей за триста, одежды ее перекочевали вместе с ней в эту эпоху тоже из тех времен, яркий синяк под глазом. Прическу украшало вышитое болгарским крестиком вафельное полотенце, а перед этим об него вытирали руки трудящиеся граждане, которые, вероятно, до сих пор продолжают это делать. Кроме художественных достоинств, полотенце имело и парфюмерные. А это, как вы понимаете, не Кристиан Диор. И вот из груды веков ко мне обращены слова...
Сначала я даже не думал, что человеческий организм способен произносить такие звуки, но, чуть прислушавшись, понял, что это — человеческая речь. Понять ее несколько затрудняло то обстоятельство, что женщина была сильно навеселе по случаю выходного дня.
Сделав несколько неудачных попыток приподняться с кресла и рассыпаться передо мной в реверансах, она успокоилась и все силы вложила в разговорную речь.
— Юрка Грызунов... Высоцкий мне... Вы обещал, пожалуйста, — наконец вымолвила она.
Кое-что до меня стало доходить. Это значит, что Юрка, воспользовавшись в выходные своими короткими связями, прислал ко мне человека общих со мной интересов, и теперь ожидает от меня больших духовных подвижек в теории музыки. Ну, да бог с ней, с теорией!
Надо выпроваживать даму, а то, не приведи Господи, она учудит чего-нибудь на работе, а мне расхлебывай. Как же ей объяснить, что я не «фирх штейн», мало того, даже не «ду ю спик инглиш». — ЦУМ-ЦУМ, — произнес я.
— ЦУМ-ЦУМ! — весело отозвалась дама.
— ЦУМ-ЦУМ? — показывая в сторону ЦУМа рукой, продолжил я.
— ЦУМ-ЦУМ! — согласно кивая головой, отвечала дама. Ее старт со стула был неподражаем! Пластика и грация сопутствовали этому моменту не в последнюю очередь. Одежды исчезли в дверном проеме, и с улицы доносилось: «ЦУМ-ЦУМ, ЦУМ-ЦУМ».
Я был счастлив от свершившегося. Но Юрка меня сильно озадачил. Я ведь должен привести какие-то аргументы в наших непрекращающихся спорах об искусстве. Его аргумент, безусловно, был сильным. Чем же ответить мне? Все-таки борьба идей предполагает временных победителей, и потому будем надеяться, что спор наш далеко не окончен.
Я сел и крепко задумался: «Что делать?» Чернышевского, або — как говорят на Украине— «Що робити?»
На память пришел знакомый цыган Петя Баканарий. Петя был сподвижником славной организации «Вторсырье», отцом восьми дочерей и пяти сыновей! Ко мне был всегда добр и внимателен к моим нечастым просьбам. Я платил ему той же монетой. Вот и пришло время обратиться к нему за помощью. Тем более повод у меня имелся. Это пластинка цыганских песен братьев Ивановичей и Майи Розовой. Кассету я ему записал. Ну, чем не повод? Жил он недалеко, на Гагарина, и с удовольствием откликнулся на мое приглашение.
— Здравствуй, Ром!
— Здравствуй, Вова!
— Не зашел бы ты ко мне, Рома, за цыганскими песнями? — спросил я.
— Вова, я уже запрягаю коня!
— Я жду тебя на работе.
Не успела еще редкая птица посмотреть в сторону Днепра, как Петя уже пожимал мою руку.
— Вова, ставь Ивановичей, а то я умру от нетерпения! — прямо с порога начал он.
— Дорогой Петр! Я бы попросил тебя об одной услуге с художественным замыслом, а потом уже будут Ивановичи и пиво с ивасями, — несколько остудив его горячий порыв и приглашая присесть для беседы, ответил я.
— Вова, для тебя я сделаю все, что в моих силах, ты же знаешь. Прошу тебя, излагай.
Петя откинулся в кресле, прищурил глаз и приготовился выслушать мою просьбу.
— Видишь ли, Петр, одному моему знакомому необходим небольшой цыганский карнавал с  цыганками, юбками и ребятней. Все это должно происходить у него на квартире и сопровождаться просьбами послушать «YES» по моей рекомендации. Боже упаси, что-нибудь украсть или поломать в его доме! Потрогать можно. Обязательно, чтобы дети попросились пописать, и пусть дети попляшут... Хорошенько пусть попляшут. Минут тридцать  — сорок будет вполне достаточно. Такой он человек! Вот, Петя, его адрес, и он ждет сего случая с нетерпением.
Выслушав мою просьбу, Петя немедленно начал ее исполнять. К ее реализации были привлечены его дочери Аза, Ада, Тоня, Таня, Вера, Зина, Черя и Клава. Он и его детки от двух  до семи через полчаса звонили в Юркину дверь.
Юрка в китайском халате через мгновение растворился в этом небольшом таборе, дополняя цыганские краски колючими китайскими иероглифами. Нельзя сказать, чтобы он был сильно обрадован посещению, но волна легкого смущения окутала его чело.
Маленький Петя попросил яблок и песен. Аза закружила у зеркала юбками, а остальные запели «Две гитары за стеной». Для того, чтобы рассредоточиться по квартире, места было мало, но компания не унывала. Часть таборитов сосредоточилась на кухне, часть — в очереди в туалет, часть — в зале для прослушивания музыкальных произведений, а остальные в спальне увлеклись соревнованиями по прыжкам на батуте, в качестве коего использовали Юркин диван.
Юркина теща забилась в кладовой и громко выла.
Тесть, спрыгнув с балкона, сбежал, с невесткой на базар. И довелось Юрке самому принимать гостей. А к тому он готов не был и вынужден был ждать либо конца света, либо конца карнавала.
«Эх, чавэлэ с группы «YES»! Где фы дорогие»? — пела Клава, приглашая и Юрку подпеть, но тот был явно не в голосе.
— Что это, — думал он. — Не апокалипсис ли? Откуда это племя пришло и почему? За что такая честь? — лихорадочно соображал он. — Неужели эти люди любят «YES»? Когда они уйдут? — ну и, естественно: — Що робить?»
Он предложил старшей из цыганок — Азе — мешок сахару за окончание фестиваля. Предложение было принято на ура, тем более, что яблоки с пончиками были испробованы в достаточном количестве, и всему этому действу требовался антракт. Цыгане растворились с мешком сахара и, как всегда бывает после цунами, установилась девственная тишина.
Спустя некоторое время из своего укрытия, не  переставая выть, выползла теща. Она обняла Юрку за ноги и спросила:
— Юра! Шо це було? Юра?
— Стихия, мама, порожденная творческими диспутами, из которых следует, что Владимир Семенович Высоцкий — великий поэт, певец и композитор. И никто этого оспаривать не должен. Возражать нечем. Я рад и подавлен, мама. Надеюсь, что это никогда не повторится. Правильно, кстати, сообразил. У меня нет причин пересказывать его слова благодарности ко мне за открытие истин по этому поводу и начало почесываний в районе третьего глаза, потому я опущу эту часть программы.
А день закончился пивом и ивасями с Петей Баканарием. Какое-то время все ателье распевало «Эх, Ромалэ, Ромалэ!» и отбивало чечетку.
Случай этот научил Юрку быть предусмотрительным. Это довольно редкое качество могло ему пригодиться в дальнейшей жизни.  Тем более, что она, дальнейшая жизнь, была уже не за горами. Вот уже первые плоды перестройки начали появляться в киосках «Союзпечати» — оказывается, все 73 года мы были круглыми дураками, строя социализм и поворачивая реки с севера на юг, уповая на прорабов и вождей. И вот по этой причине надобно поменять все устройство. Начать надо с того, что вырубить виноградники. Огурцов, сельдерея и других огородных растений, правда, это не касалось. И еще много других славных дел было затеяно и наворочено.
И наступило время делать реформы. Это, как Столыпин, значит. Такое крупное развитие событий не могло оставить Юрку безучастным. Тем более — он сам был челн событий. В это красочное время он стал продюсером одной известной Днепропетровской джаз-группы, назовем ее «Бомбо». С этой группой были связаны большие творческие цели.
Группа была действительно классная. Их композиции «Восточный базар», «Тени» и «Фламенко» с крутым соло одного очень известного днепропетровского гитариста-виртуоза не забыты меломанами и не запыливаются в фонотеках. Их любят и слушают до сих пор, дай им Бог здоровья. Но, как  водится,   для  существования группы требуются определенные средства. Увы! каковых небыло. И Юрка вызвался ликвидировать этот пробел в качестве продюсера и звукорежиссера и, вдобавок ко всему, еще и менеджера. Он верил в успех безоговорочно. Даже не верил, а уже и жил так, вроде успех уже случился и дальше продолжает случаться. Для этого он изготовил печать наихудожественнейшую, фирменные бланки с индийскими вензелями трех цветов, папку, или, как говорят сейчас, файл, безусловно — паркер и часы на цепочке от Павла Буре. Все это плюс костюм от Хьюго Босса и малиновая селедка — галстук держали путь в столицу нашей тогдашней Родины — Москву. «В Москву за спонсором» — так называлась эта программа. А группа пока пребывала в репетиционном периоде без денежного содержания.
По прибытии в столицу, Юрка ознакомил одну подвернувшуюся Рериховку со своими планами, и та выделила ему место в горнице и дала стол. По вечерам они беседовали о реинкарнации, шамбале, Гималаях, Буддах и махатмах, а днем Юрка прохаживался возле высоких дверей в поисках деловых партнеров. Так продолжалось полгода. Группа репетирует, Юрка спонсора ищет. И вот однажды он позвонил из Москвы:
— Хусид (так именовали меня некоторые в то время), слышишь, Хусид, ты не знаешь, можно ли купить небольшой пароход дерьма... куриного?
— Ну, почему нет? — отвечал я. — Если таковое есть и есть деньги, почему нет.
— Да? Хорошо... А ты не знаешь, нам кирпичный завод нужен? — опять спросил он.
— Каждому, — ответил я. — Ну ладно, я тебе перезвоню. Таким образом, Юрка отрабатывал какой-то очередной контракт, вспыхнувший в его мозгу. Я не придал этому значения и вскоре эту историю подзабыл. Каково же было мое удивление, когда спустя полгода мне домой позвонили из Ленинграда представители Германского консульства и опять же с кирпичным заводом:
— Гер Владимир, — обратились они после «гутен морген», — а не могли бы вы нам ответить, так нужен ли вам кирпичный завод за куриный помет, поскольку гep Штайн таковой уже привез на пароходе и вторую неделю ждет куриного помета. А гер Гризунов поставил такую замечательную печать на контракте с вензелями, что окончательно склонило немецких бюргеров в сторону куриного помета из Днепропетровска. Гер Грызунов оставил ваш контактный телефон.
Это было что-то новенькое в наших деловых отношениях с Юркой. Видимо, он полностью полагался на меня в этом вопросе. В таких ситуациях трудно что-то предполагать, а действовать спонтанно — это наша стихия. Я немедленно вылетел в Ленинград, опасаясь международных осложнений. Меня встретили работники Германского консульства и рыдающий гер Штайн. Он был безутешен. Просил яда и шнапса. В последнем ему не отказывали. Вскоре появился и мой дружок Димка Смолянский, днепропетровский еврейский мальчик, последние 20 лет проживающий в Ленинграде с мамой и отчимом. Он был специалистом в области торговли. С ним я надеялся решить возникшие проблемы. Мы уложили господина Штайна в постель и приступили с работниками консульства  к обсуждению сложившейся ситуации.
Во-первых, господин Штайн взял кредит на 2, 5 миллиона марок для покупки кирпичного завода и переправки оного в Ленинград, а во-вторых, он не ожидал такой вольной торговли со стороны советских граждан и теперь не знает, что ему делать. По германским законам, в отличие от днепропетровских, кредит следует возвращать, а завод следует продать. И как быть даже господин германский консул ума не приложит. Это практически крах Третьего Рейха!
Ситуацию спас Димкин отчим Соломон Иосифович. Он продал Косте Боровому, сыну Натана, этот завод за три миллиона марок. Что с лихвой покрыло все мыслимые издержки господина Штайна и даже премирование всех участников этого международного контракта по 60 тысяч марок каждому.
Не успел господин Штайн протрезветь толком от горя, как тут же ему пришлось вновь по русскому обычаю пропустить ведерко водки уже за успех безнадежного мероприятия. Так сим для него эта история и закончилась. Следует добавить, что деньги, непосильным трудом заработанные нами на продаже кирпичного завода, были с успехом вложены в акции МММ. Вклады до сих пор безнадежно растут на радость братьям Мавроди, а Димке Смолянскому большой привет от сынов Давидовых. Но закончилась история господина Штайна, а нам на наших просторах еще предстояло споров об искусстве, да и новации в бизнесе нет-нет, да и привлекали наши взоры.
По приезде из Ленинграда, после славных дел на ниве куриного дерьма, я был в хорошем расположении духа. Во-первых, Димка дал мне 5000 марок. Оно вроде бы как и взаймы, но забирать он их будет из акций МММ, плюс я имел удовольствие посетить Эрмитаж, ресторан «Приморский», где пели тогда братья Жемчужные, да и сами мы с Димкой славно попели. Сначала на Невском, а потом — в отделении милиции. Правда, следует сказать, что тамошние милиционеры хотели принять нас сурово, но увидев сорок бутылок «Белого аиста», круг болгарской брынзы, полведра красной икры, 5 хлебов и 100 бутылок лимонада, тоже запели. Славное отделение! Задержание продолжалось всю ночь. «Бродяга Байкал переехал» разносилось по Невскому. Сержант Окотько лупил степ, а лысый дежурный выделывал балетные па, пока не уснул в шпагате.
Утром я проснулся от того, что меня тормошила миленькая стюардесса на подлете к Донецку. Я понял, что из Ленинграда я уехал. Документы при мне, деньги при мне, подпоясан я был ремнями и милицейской портупеей. 50 граммов вермута привели меня в сознание. Только память еще не включилась окончательно. Домой решил добираться на такси. По дороге я много размышлял и был задумчив. Из состояния анабиоза меня вывел мобильник:
— Але, Володенька! — донесся Димкин голос.
— Здравствуй, дорогой Дима, — вежливо ответил я.
— Бери такси и подъезжай в «Приморский», мы со всем отделением тебя ждем для продолжения праздника.
— Видишь ли, Дима, я сейчас вышел в степь Донецкую на  такси и направляюсь строго в Днепропетровск, а за сим передай поклон от меня сержанту Окотько, отправившему меня на Украину. Он такой большой любитель устраивать все по Рязанову... Праздника, естественно, очень хочется, поскольку жизнь-то удается...
— Так ты в Донецке? А мы тебе львов подыскали, — озадаченно произнес Димка.
— Каких львов? — удивился я.
— Но ты же хотел купить растральный маяк и пару львов высокой художественной ценности. Так сержант Окотько, кстати, обо всем уже договорился. Не дури, подъезжай.
Праздник бушевал без меня.
Я позвонил Эле домой. Там у нее находился офис группы «Бомбо». Сама Эля, в прошлой жизни была Марией Магдалиной, а в теперешней — преподавательницей английского языка для отъезжающих еврейских детишек в зарубежные Палестины. По совместительству она работала музой этого коллектива.
В офисе долго не поднимали трубку. Наконец, кто-то удосужился обратить внимание на мои настойчивые звонки.
— Але, группа «Биокор-Бомбо» слушает вас! А кто со мной говорит?
Я был несколько удивлен, что меня не узнали и втянули в историю с международным исходом, поэтому отвечал раздраженно:
— Кто-кто? Марек Дунецкий! — наконец выпалил я первое попавшееся интернациональное ФИО.
— Марек Дунецкий? А по какому вопросу? — выясняли на том конце провода.
— Вопрос состоит в следующем: я хотел бы пригласить вашу группу на гастроль в Израиль и Америку. Вот по какому вопросу,   — понесло меня. — Двадцать концертов в Тель-Авиве и сорок в Чикаго, Детройте, Вашингтоне и Монреале. Все расходы за наш счет. Весь вопрос в гонораре и в вашем желании. На том конце уже давно перестали дышать. Еще бы! Деньги, вырученные за пять мешков цемента из запасов ритм-гитариста, были давно конвертированы в борщ, и он, надо сказать, кончился. И, конечно же, такая жирная сарделька, как Тель-Авив с Вашингтоном и с гонораром, была весьма кстати. После такого турне многие согласны были умереть.
— Ой, мамочки! А вы можете перезвонить через два часа, а то все ушли на переговоры с Филом Колинзом, и в данный момент никого из руководства нет, — слезно умоляла так и не узнавшая меня мама ритм-гитариста Кручи.
— О’кей, мадам! Я перезвоню завтра в 15 по московскому. Только, прошу вас, не думайте о гонораре в 7-мизначных цифрах; оно хоть и Вашингтон, но денежки счет любят.
— Хорошо, мы не будем думать о гонораре таким образом! Мы будем думать другим образом, и, поверьте, мы согласны.
Бедная женщина радовалась этим гастролям и надеялась, и была согласна на умеренный гонорар, а я, легкомысленный и непутевый человек, все за шутки ради и красного словца. Чего не сделаешь ради искусства? Так был дан ход крутым гастролям. В Москве был отыскан Грызунов и уведомлен как директор.
— Эх,   ма!  — посетовал на обстоятельства Юрка. — Опять придется отложить встречу с академиком Раушенбахом. А что делать? Подождет. И Никита Сергеевич Михалков подождет. Все-таки гастроли — это святое, — Юрка чесал затылок, силясь свести как-то дела, вдруг нахлынувшие на него, но ничего не получалось.
— Да? А что вы говорите о гонораре? Ах, чтобы он не был слишком большим? Но ниже 200 долларов мы не можем. Ах, не семизначное? Хорошо, пусть назовет любое шестизначное — и мы согласны. Так, так, так...
Грызунов в тот же день улетел  в Днепропетровск. Время «Ч» — завтра в 15. В Москве без забот и попечения осталась Всемирная лига мира и общественный фонд «Джаз и всемирная культура», затеянные Юркой, и ререхнувшаяся Матильда, она же — хозяйка квартиры и самая горячая поклонница всех Юркиных идей и талантов.
К прилету Грызунова готово было все. Полы подметены и вымыты, хотя зоркий глаз мог бы обнаружить недокуренную Кручей беломорину. На стол был наброшен, вместо скатерти, оренбургский пуховый платок, комнаты окурены ладаном, привлечены (Элей) светлые астральные силы, две овальные банки шпрот прибалтийских и одинокая бутылка «Алиготе». 12 стаканов и четыре вилки говорили о том, что после переговоров ожидается нешуточный банкет на 16 персон.
Юрка был в галстуке сподвижника духа и вождя. Чело его озаряли глубочайшие мысли о Вселенной, хотя ясный взор был сокрыт от других солнцезащитными очками. Он был неуязвим, бодр и предприимчив. А как иначе? Только так шагают в вечность! Все было до того мило, что Кручина мама даже всплакнула, глядя на этот исторический момент. Юрка обогнул стол, не присаживаясь и многозначительно постукивая пальцем по нему, торжественно произнес:
— Дорогие мои братья и сестры! Всемирная лига мира, общественный фонд «Джаз и всемирная культура» и наша джаз-группа «Бомбо» приглашаются на всемирные гастроли в Тель-Авив и Америку. Понимая всю необходимость и важность данного вопроса, я должен заявить следующее.
Дорогие братья и сестры! Сегодня мы востребованы временем и обществом, — Юрка приложил правую руку к сердцу, все более распаляясь. — И глупец тот, который думает, что выбор в таких условиях сделать легко. Хорошо нам, у нас есть Эля, которая имеет связь с мировым иррациональным разумом. Вот на эти факторы и будем уповать. Первое, что мы должны решить, — это откуда наши гастроли начинать. Вы знаете, что мое мнение — Америка, — Юрка многозначительно посмотрел на зачарованную аудиторию. — Хотя не хотелось бы прослыть антисемитом, невзирая даже на то, что прослыть вообще очень хочется. Так что в этом вопросе у нас проблем не наблюдается. У каждого из вас будет 10 минут для того, чтобы что-нибудь важное и сокровенное сказать человечеству. Вот ты, Круча, что ты скажешь человечеству? — И этим гитарист Круча был застигнут врасплох.
—  Ну, «салям-алейкум» скажу по-еврейски. И еще могу сказать «лари видери» на каком-то языке, если таковой нужен. А вообще лучше бы человечество спросило, чо ему надоть? — отрапортовал Круча.
Юрка развел руками, потом, поправив галстук, по-отечески так сказал:
Какой «салям-алейкум»? «Буэнос —Айрес» надо говорить или, в крайнем случае, «Буэнос-диас». Элен! — воззвал он к Эле. —  Тут работы непочатый край. Гастроли на носу! А у нас полнейший кильдымц в головах. Немедленно сюда  «Живую этику» — и всем выучить первую главу! И так каждый день. Чтобы на гастролях были как огурчики.
Тяжело представить себе человека, постигшего «Агни-йогу» и «Живую этику», даже удивительно, какие дикие мысли приходят людям в голову.
Я имею в виду не Рерихов, а их адептов. Одетых в тюбетейку а-ля Рерих  и пытающихся жить по их заветам. И трудно им, ведь не понятно, чем все-таки жить? И по всему выходит, что молиться надо Николаю Константиновичу и его дражайшей супруге Елене. Право, даже как-то неудобно. Возможно в Гималаях у них это получалось бы и получше. Тут тебе и Будды, и индийская культура, и  индийская конопля...
Оно, видишь ли, толтеки и Армагедон так заворожили Юркин дух, что он в своих мечтаниях мог домечтаться до личных апостольских притязаний, а может, и повыше. В группе он и так исполняет обязанности апостола от Рерихов. На впечатлительную Элю это производило огромное впечатление. Плюс ко всему, она и сама солировала в роли Марии Магдалины, а какой женщине это не понравится. Так  что с этой стороны Юрке была обеспечена полная поддержка. Я приводил вам научные аргументы о невозможности найти нечто вразумительное в религиозной практике Рерихов. Но на случай, если Юрка станет учинять экзамены по сему предмету, нерадивым ученикам была дарована уловка. Нужно было просто спросить у Юрки или Эли: «Дорогой (дорогая)! Расскажи лучше, как нам надо знать!»
И все. Вам будут рассказывать, порхать, делать коррекцию и диагностику кармы, тем более  нашуровали уже не один десяток книг про сей загадочный предмет. Чем не подспорье? И только слушайте и внимайте, хотя лично мое мнение — это вредно. И для здоровья, и для психики, что очень может быть одно и то же. Ну да, что поделаешь — время такое, да и ребята сориентировались. Ой, я чуть отвлекся.
Спич Грызунова продолжался еще  два часа. Иногда он прерывался слезами, танцами и снами соседской девочки, коей снился не один удивительный сон, а к тому моменту он тоже подоспел со своими пророчествами:
— Большой-большой, как несколько трамваев и автобус, голубь с бриллиантовым клювиком проплывал по небосводу в сторону Израиля...
Толкование снов было исключительной прерогативой Эли, а она закрыла глаза и блаженствовала от нахлынувших, но еще невысказанных пророчеств. Так незаметно пролетело и время «Ч».
Почему-то никто этого не заметил. Договорились на следующий день опять встретиться допланировать и договорить обо всем в красивых выражениях.
К вечеру я оклемался от перелетов и самолетов. Дай, думаю, позвоню Тишке Керченскому, тоже музыканту из группы «Бомбо». У меня к нему имелся поэтический вопрос, а об явлении Грызунова народу я и не предполагал.
— Здравствуй, Тишенька, але! Это друг твой Вова! Рад ли ты моему звонку? — начал я.
— Ну, что ты, Володенька! Конечно же, рад. Кланяемся тебе с супругой и шлем наилучшие пожелания в твой адрес, — ответил Тишка.
— Я, Тихон, стишок к чему-то придумал. Послушай:

Если друга ест жлоба —
Это очень плохо.
Лучше палочку сожрать
Робертино Коха.
Пусть уж лучше энурез,
Чем жлоба на сердце,
Лучше маленький порез
Подзасыпать перцем.
Друг всегда хороший
Не жалеет гроши,
В трудную минуту
Не подаст цикуту.

— Слышь, Тихон, боюсь не Бальмонт ли? А то, знаешь, — наутюжит человек стихотворениев за ночь, а утром, глядь, сплошной Мандельштам получается. Вот я консультируюсь с тобой — не Бальмонт ли?
— Вроде не Бальмонт, — отвечал Тишка. — Хотя не ручаюсь.
— Придется мне псевдоним применить, чтобы в случае чего от стыдобы укрыться, — нашел я выход. Тишка, немного подумав, одобрил мою находку. Однако спросил:
— И каков же псевдоним будет? Это, знаешь, тоже бывает немаловажным.
— С этим проблем не станет, что-нибудь да измыслим. Ну, например, Марек Дунецкий! Чем не псевдоним? — нашелся я.
По стечению обстоятельств я во второй раз в жизни воспроизвел это имя. На том конце провода послышался вздох такой силы, словно Тишка покорил Гималаи.
На следующий день Грызунов, никого не уведомив, отбыл в Москву торговать пометом, прославлять Рерихов, а мы остались в Днепропетровске дожидаться спонсоров.



 

Категория записи: Искусство и культура

14 Апреля 2011 в 16:13

Блин человеческий (продолжение)

 Пашут и Стамбул

Сегодня опять дождь. Лето удается на славу. Хочу запомнить, как финиширует тысячелетие. Оно ведь не каждый день случается — тысячелетие. Вот у меня такое хобби!
Люблю смотреть, как заканчиваются тысячелетия. Сегодня летом, в Днепропетровске, cлава Богу, не град небесный и не град артиллерийский, а очень милый дождичек, уже который день подряд.
И что же я вижу! Я вижу, что народ совсем одурел от нахлынувшей на него свободы. Делай, что хочешь, тока плати налоги. Хочешь, веники вяжи и продавай. Хочешь, самогон из нужника гони. А ежели более утонченные натуры — то можно чай из капусты нарубать и марганцовкой посыпать.
Короче, свобода!
По крайности, отсидишь 250 лет у каких-нибудь заморских штатов, похлебывая да посербывая. Такое, правда, удается не всем, только избранным, а мы естественно об этом мечтаем... Шо бы денег, значит, побольше...
А денег случается все реже и реже. Надо признать, что финансовая часть нам удается мало. Некоторые на этой почве пускаются во все тяжкие и начинают изобретать велосипед.
Мой сосед, дядько Трохим, недавно сокрушенно посожалел, что он не еврей. Вот если бы он был еврей, сидел бы в банке и ваучерами торговал. Потому что в теперешнем положении торговать ваучерами ему мешает национальная принадлежность. Вот такая гордость у малороссов, да и у великороссов встречается... А ведь были и мы когда-то людьми ответственными и гордыми.
— Вот наши мозоли и трудовые горбы! — говорили одни, показывая и то, и другое.
— А вот наша домна! — говорили другие.
— А вот наш чугун и сталь! — говорили третьи.
Ведь было! Где же оно теперь наше «чугуна и стали на душу населения в стране»?
Где, где?! Поменяли на ваучеры.
Вот дядька Трохим и мечтает ими торговать выгодно на бирже. Так о таком любой дурак мечтает. Ваучерами торговать — не железнодорожные костыли забивать со всего маху.  Поэтому и недостает, на всех не напасёшся. Тут хоть бы чем торговать, а он — ваучерами. Многие торгуют телом, чтобы прокормиться, а у этого — какие-то банковские мечтания.
А вот дальше, сосед, он скромнее даже Шуры Балаганова. Зовут его по уличному — Стамбул. Вторая его часть — это его дружбан и часто коллега — Пашут-ненавязчивый. Два замечательных друга, как три танкиста выпили по триста и повеселели. Такое с ними случалось иногда часто.
И в нашем городе каждый этот раз случались истории. Некоторые истории мне удалось наблюдать непосредственно и даже быть их участником.
Героические люди, должен я вам сказать! Вашему вниманию, господа, представляются грузчики джаз-группы «БОМБО» — Стамбул и Пашут-ненавязчивый. Много раз холостые красавцы и энтузиасты!
Пашут-ненавязчивый. Человек для эпитетов! Великолепный римский тип. Нос, как лихой янычарский ятаган, повиснув на бровях, украшал его лицо. Глаза, как две маленькие дыни, смотрели на мир и клубились загадками. Уши слышали большой диапазон частот, вплоть до ультразвука, почему он и служит в музыкальном коллективе. Он, ко всему, и поет типа Тома Джонса. Это, чтобы вы могли судить о его голосовых связках и гортани. Пожалуй, с лицом покончено. А если говорить об оставшейся фигуре, то ей есть определение — гуттаперчивость.
Пашут свободно стоял на ногах, касаясь лопатками земли. Это помогало ему балансировать во время и после застолья. И еще можно, пожалуй, добавить к его портрету радиоприемник «Океан-205». — Это, чтобы не лишать себя культурной подпитки во время проживания жизни на земле, — так Пашут сие декларировал.
Он находился в том возрасте, когда это уже было все равно. Но стаж пенсионный он заработал на «Петровке», — это по-честному. В тридцать пять его потянуло художественное искусство, вернее — пение. Изучив стихотворение Бодлера о монахе в келье, он посчитал себя подготовленным для того, чтобы влиться в творческий коллектив грузчиков гремевшей на всю Ивановскую группы «БОМБО». Художественный руководитель группы, известный органист Пейс, сказал по этому поводу следующее: «Мы берем вас с испытательным сроком на десять лет. Так что плесните себе портвейну и, если наши условия не показались вам невыполнимыми, подписывайте контракт».
Пашут-ненавязчивый галантно поклонился, плеснул портвейна, выпил и подписал контракт.
Стамбул. Кличка дана ему в честь древнего и великого турецкого города — Стамбул. К Стамбулу это не имело никакого отношения, но тем не менее. Его двоюродный брат работал заместителем самого крутого.в городе банка. Отсюда и мечтания дядьки Трохима. Банковское дело Стамбулу как-то не давалось. У него лучше получалось в области строительства. Ну там, бетон поднести, либо кельму подать. А банковское дело не шло ни в какую. Хотя и облысел он в пятнадцать лет, а вот не давалось. И так пробовали и сяк. Очки, горбинка, галстук — а не идет.
Ну не идет — так не идет. Так все решили: пусть тогда в области строительства работает в нашем районе. Вот таким образом Стамбул подписал контракт с группой «БОМБО».
Мне довелось в это время пробоваться на роль директора коллектива. Так что Стамбул и Пашут попали в мое прямое подчинение. Где погрузить, где разгрузить. Я отдавал команды, а они выполняли. А времена-то, времена! Помните купоны, которые приравнивались к рублям? Те еще времена... Три пятьдесят суточных, гостиница и джаз вперемешку с попсой. Города, веси, тараканы и чай по утрам и вечерам.
И вот случилась оказия. Пашут и Стамбул промотали свои суточные, не привезли вовремя аппаратуру и сорвали концерт. Пьяные и озабоченные, прибыли в гостиницу «Житомир» одноименного города. Коллектив уже устал гневаться и только разводил руками. Хорошо хоть вообще аппаратуру привезли! А то к свиньям собачьим, вообще был бы цирк. Впереди гастроли на двадцать концертов, а Пашут и Стамбул помпейские оргии учиняют. Все уже проникновенно высказались по несколько раз, и последний стыдил позором нерадивых и безответственных. А жить десять дней за какие шиши эти красавцы будут? Чай, не в баре — в будуаре! Стамбула я взял к себе на пропитание, а Пашут был откомандирован жить к Пейсу. Непосвященный даже не улыбнется. А вы представьте себе — конец октября, гостиница, не ухватившая звезд с неба, открыт балкон, окно, на улице минус  10°С, спит себе Пейс под простынкой. Ему, моржу, хорошо спится, а каково его соседу? Вы понимаете, это вам не «Модерн Токинг», чтобы люксы заказывать. Вот Пашут и был взят и прошел апробацию на работу грузчиком и делить с Пейсом номер во время минус 10°С. Часть промотанных денег он истратил на покупку двух пластмассовых 8-литровых ведер, в которые он поместил два динамика, подаренных ему грузчиком группы «Мистер-Твистер». Путем соединения проводов он привел это все в стереофоническую систему с «Океаном-205». И это стало его Родиной. Хороший звук, чай и все. Температурный режим не представлял для него никакого интереса. Так с этими ведрами он по перронам да вокзалам и хаживал. Время такое и люди такие.
Наутро приключилась еще одна проблема. В государстве учинили продажу товаров за рубли и те самые талоны. А выдавались они на работе вместе с рублями. А в Житомире кто нам их выдаст? «А оно-то и чай, и сахар все вдруг потребовали купониев», — как говаривал Пашут.
Мы несколько приуныли. Все ждали моего директорского слова. А слов на эту тему у меня было немного.
— Пашут и Стамбул, чтобы смыть свой позор за срыв концерта, долженствуют добыть нам талонов на пропитание, невзирая даже на то, что воскресенье! — такое предложение вынес я на всеобщее обсуждение.
Поскольку более толковых предложений ни у кого на тот момент не оказалось, на том и порешили. И ушли они в Житомир за талонами. По дороге  разделились. Пашут ушел в райисполком за талонами, а Стамбул на базар — за перцами. Через два часа оба вернулись. Пашут нес огромный рулон талонов на все виды товаров и услуг, а Стамбул два тех самых ведра перцев, чесноков и помидоров. Изумлению нашему не было предела. Стамбулу выдано 90 копеек, а снеди им было куплено рублей на 100. Он еще 2 кружка брынзы прикупил, 2 кило сахару и грузинского чаю с килограмм.
Опасаясь грязного происхождения этих товаров, мы задали резонный вопрос:
— Откуда товары, братья?
— Я, — говорит Стамбул, — у бабушек обменял на пригласительные на наш концерт. Надо будет им спеть «Кучери-кучери».
— Никогда! — резко заявила солистка. — Это не мой репертуар.
— Тогда споете вы, Тиша, — обратился я к бас-гитаристу.
— Только если Пейс лезгинку спляшет, — кротко ответил Тиша.
— Ну дак спляшет, куда денется. Вот и хорошо. Полдела улажено.
На вопрос о происхождении талонов ответ был таков: «Нельзя же музыкальный коллектив талантливой молодежи бросить в беде. Вот райисполком и распорядился выдать», — ответил на наш вопрос Пашут. Ни продуктов, ни талонов даже спустя сутки никто не хватился. Ну и слава Богу! Талонов, однако, оказалось больше, чем продуктов, о чем я не раз высказывал сожаление. К вечеру Пашут поменял их у аборигенов на мешок картошки и ведро фасоли. Картофель был сварен «в одежде» и съеден, а фасоль мы расстреляли по житомирским воробьям из рогатки, метко прицеливаясь.
— Зорі як очі...
Дивляться скрізь на нас!.. — выводил Пашут.
— Серце не хоче,
щоб промайнув цей час,
 — подпевал коллектив.
И Пашут заворачивал восьмеркой на гитаре, ибо здесь не концерт — здесь для души. Тут джазом не отделаешься. И в такие минуты Пашут и Стамбул были первыми голосами. Из-за таких вот вечеров они и жили на земле, ни о чем более не заботясь. Я очень полюбил такие концерты и всегда ждал их с нетерпением. Часу в пятом утра все разбредались по номерам на ночлег. И до обеда мало кто просыпался. В одиннадцать ноль-ноль по телику в воскресенье ведущий Дроздов рассказывал нам о крокодилах и бегемотах. Могли бы рассказывать только о зайцах и дедушке Мазае, мишке косолапом, который по лесу идет, или, на худой конец, о тамбовском волке. Ан видишь,   демократия! Тут тебе и о крокодилах. Тут тебе и о гиппопотамах!
Демократия, одним словом.
А поскольку мы были подвержены этой самой демократии, конечно же, изо всех сил полюбили эту передачу. Это, напомню, начиналось в одиннадцать ноль- ноль по Первой всесоюзной программе. А в двенадцать по второй общесоюзной программе начиналась эта же передача с сурдопереводом. Зачем это все делалось, непонятно. Один ведущий говорил, а еще один семафорил для глухих, хотя мне известно, что глухие читают по губам. Но, видимо, такова была генеральная линия. Впрочем, это было даже прикольно, и поспать можно на час дольше. А тут еще подоспели Пашут и Стамбул со своими грехами. Отрабатывая их и буквально зарабатывая себе кусок хлеба, они изготовляли нам обеды и чаепития. Это занятие требовало раннего подъема, чтобы успеть к двенадцати подать. Вот они сходили на базар, не забыв посетить пару кафешек и, очаровав официанток и поварих своим музыкальным происхождением, принимали от них штук по 70 котлет и гарниров. На базаре тоже приобретали товары таким же обаятельным способом.
Если денег было меньше 17 коп., то виноград они не брали. Все-таки совестно. Так, по паре кисточек для пищеобмена и все, а чтобы там килограмм пятнадцать — так нет. Мы радовались только одному — грехов у них достаточно и, главное, есть фронт для их искупления, но им пока эта роль нравилась. И вот как-то, в одно из воскресений, придя с базара часов в одиннадцать, они занялись готовкой. И естественно включили телевизор.
А тут как раз и Дроздов с крокодилами. Они котлеты раскладывают и в телевизор нет-нет да и подглядывают. Нельзя сказать, что они глубоко вникали в сюжет, но когда лев кушал антилопу, брызжа кровью и слюной, слегка удивлялись. К двенадцати завтрак был готов, и они перетащили его в Юрки Грызунова номер. К тому времени основные бомбардиры собрались там позавтракать и Дроздова посмотреть.
И вот заходит Стамбул с котлетами, а по телику лев тихонько крадется за антилопой. Стамбул остановился и говорит:
— О! Я, кажица, это уже где-то видел!
Юрка с ходу смекнул, в чем дело, и завел такой разговор:
— Ты, Стамбул, о чем там говоришь? Это премьера, где ты мог это видеть?
— О, щас этот лев будет кушать эту козу и из зубов у него будет кровь. О-о-о! Видишь кровь! Я, я это уже где-то видел. А где же это я видел? — Стамбул стал хмур и задумчив. Он тяжело переносил мистику. А Юрка все подливал, да и мы тоже втерлись:
— Слушай, Стамбул, у тебя дар пророческого видения, а ну, предскажи что дальше будет!
— Щас. Этот крокодил поплывет. О-о-о, уже поплыл!
Стамбул окончательно уверовал в свой дар и страшно испугался. Он совсем не был готов быть пророком. Он не знал, как это делается. Школу он прогуливал, академиев не заканчивал, как в таком случае быть пророком? Он был на грани истерики. А тут еще и Пашут встрял:
— Мы с тобой, Стамбул, были вместе и крокодилов не встречали. Ты точно пророк.
Стамбул уже плакал. По лицу катились слезы пророка и провидца.
— Ой, щас эта коза упадет в речку! — запричитал он. И действительно коза упала в речку.
— Ни фига себе! — удивились мы.
— Ой, мамочка, мамка! — рыдал Стамбул. —  Что же мне теперь делать? О-ей-ей- ей!!!
Юрка его начал успокаивать:
— Послушай, Стамбул! Ты позвони Эле, она чем-нибудь да поможет.
Стамбул набрал Элин номер и плача ждал соединения. Наконец, линии соединились.
— Але, офис «Биокор-Бомбо» слушает у аппарата! — раздался мелодичный ее голос.  —  Эля, ы-ы-ы,   это  я,   Стамбул, ы-ы-ы, я плачу и предвижу! А-а-а-а, что мне делать?
— Ой, Стамбульчик, не плачь, пожалуйста! Ты знаешь, Веронике сегодня снился сон, как будто в лесу завёлся ежик, и у него вместо глазиков выросли биноклики. И ёжик всё видит и знает. Я так и знала, что в нашей группе появится пророк, — успокаивала она Стамбула.
— О-о-о! А-а-а! — ревел пророк. — А шо мне делать?
— Возьми золы, плюнь туда четыреста раз, хорошенько размешай. И утром по чайной ложечке до полного исчезновения видений!
    Так она ему посоветовала, поскольку неокрепшим душам пророчествовать, по её мнению, было опасно. Для этого и нужно было прибегнуть к древнему халдейскому способу. Стамбул ел золу, а пророчества всё не покидали его. Наконец, ему это надоело, и он притворился, как будто он уже и не пророк. Хотя видения ему случаются, но он молчит и никого больше не посвящает в свою тайну. Так, только иногда они с Элей зажигают кришнаитские благовония и о чем-то тихо беседуют. Прийдёт время, и нам откроется, о чём. А сейчас, видимо, оно время, еще не пришло.



 Князь Сухумский

Ну, это давняя история, Санёк! Мы уже дожили с тобой до воспоминаний. Нас уже предали друзья и Родина. Мы тоже не всегда были на высоте, но всё-таки, слава Богу, не совершили поступков, за которые нельзя извиниться.
Простите, люди добрые, ежели, что не так! Мы не со зла и не большой наживы ради. Чаще спьяну. И выходило по-разному.
Прости, Лука Гордеевич, неудавшуюся попытку подвезти домой на мотоцикле. Первый раз Санёк за рулем с пассажиром. Да и лужи на Кубани после дождя с Азов-море. И ты, дед, слабо держался — вот и брякнулся в лужу. Саня, конечно,   дал газку лишака.  Дак, пятнадцать лет, лето, каникулы, чего ж не притопить? А то, что заехали в кучу дров — то обстоятельства. Кто знал, что их утром привезли и сгрузили сразу за углом, а Клавдия Виссарионовна с невесткой не сложили их в сарай?
Так и стоит перед глазами картинка из детства: две деревенские женщины с охапками дров в руках, урчащий в куче дров мотоцикл и там же матерящийся дед Лука, на 85-м году жизни горько разочаровавшийся в мотоциклетной промышленности.
Прости, дорогой дедушка, и поверь — можно ездить на двух колесах, можно!
Простите, Валико, Тенгиз,   Дато, за сброшенные в обрыв новенькие «жигули». Ну, зачем, скажите, надо было приставать к великому Янису Лусису? Зашел человек покушать мяса в кафе, устал, сборы сборной СССР в Сухуми, великий олимпийский чемпион. А ты, Валико, с такой издевкой:
«Ат нашиго стала тибе пят килаграм шашлика и пят бутилак вина…».
Бедная официантка зафиксировала рекордный бросок подноса метров на семьдесят с точным попаданием в горбатый нос Валико. Дато тоже не повезло. Не успел он вступиться за честь абхазскую, как проделал тот же путь, что и поднос, и получил, как гербовую печать, фингал под глазом.
Жаль, вы не с первого раза все понимаете! Оно вам надо было приезжать на базу для выяснений, аж пять «жигулей» с джигитами?! А тут Сослан Андиев, Василий Алексеев, Вячеслав Лемешев на легком втягивающем сборе. Разве дадут они в обиду Лусиса? Чемпион чемпиону — товарищ и брат! Хорошо, что никто не пострадал, за исключением трех «жигулей», выброшенных в глубокий овраг раздосадованными борцами и боксерами. «Жигули» — дело наживное. И не в первый раз у вас подобное.
Помнишь, Тенгиз, девчонок из сборной по волейболу? Я понимаю, ты не знал, да и весь автобус не знал. Конечно, красивые! Ноги, грудь! Ну, пожирай их глазами украдкой. Зачем руки-то распускать?
Вот и пришлось всем джигитам в автобусе получить по морде. Обидно, конечно. Под зад коленом. И не просто под зад коленом, а полет метров на десять из рейсового автобуса. И вы, девчонки, простите. Лето, Сухуми, — куда тут денешься…
Толик Богданов, прости нас! Не допили мы с тобой твой любимый портвейн, не договорили, не догуляли. Ушел ты безвременно, и остались сотни полторы медалей, завоеванных тобой на мире и Европе. Причем, ни одной серебрянной, все золотые. Как поехал в 19 лет на Олимпийские игры перворазрядником, так с тех пор только золото. Отмерил тебе Господь таланту, как сироте! Жаль, пожил мало. И не будет уже никого выше тебя. Не зря в европейских гостиницах мемориальные таблички золотом — «В этом номере жил Богданов». Это у нас догадались именной золотой «Вальтер», подаренный германским спортивным союзом, просверлить дрелью — дабы не выстрелило случайно. Прости нас, Анатолий Иванович, злых и неразумных.
Прости, Антошка Гроздицкий. Ну, дал тебе князь Сухумский  взаймы последние деньги, вывезенные из объятой войной Абхазии. Не успел купить дом на Родине — тебе понадобилось. Прости, что было мало. Возможно, если было-бы больше, у тебя все бы получилось, и ты вернул бы ему долг, и он смог бы вставить себе зубы, и не было бы необходимости в стольких БЫ. Тяжко, когда тебе пятьдесят, а у тебя нет денег и только пятнадцать зубов.
Прости, Меркул, за то, что Сухумский причинил тебе неудобства, и ты при встрече с ним смущаешься. Тир он за три года своими руками запустил, даже бар соорудил. Вот на этих пряниках ты и погорел.
Кинул.
Прости.
Прости, Пашка Буданов, за то что только у тебя нашлось 500 долларов на предолимпийские сборы. Ну, нет у государства… Прости.
Короче, пацаны простите Саню Сухумского, дружка моего, лучшего в мире тренера по стрельбе из винтовки, не имеющего ни квартиры, ни работы. А разве 200 гривен — это работа?! Короче, злые мы, уедет он от нас. В Словакию или Грецию — там чемпионов уважают. А потом удивляемся:
«Что это стрелки так слабо настреляли на Олимпиаде? Один Мильчев!»
Дак он болгарин. Ему пополам тренировки: съел перец и попал в яблочко — вот и все тренировки.
А вот перед Сулико стыдно. И перед Екатериной Фоминичной стыдно. Сулико — это корова, а Екатерина Фоминична — её хозяйка.
Саня с Пашкой Будановым употребили литров по шесть сухаря и решили Вовке Болгарину подсобить. Видишь ли, у него день рождения с шашлыком получается. А уже накануне. Тут как раз и Сулико в первом часу ночи по Любимовке разгуливает. Оно с пьяных глаз и показалось, будто дикая, недоеная корова. Пашка хряпнул ещё кружку вина, схватил кувалду и как хряснет по голове, где у коров амбец получается! Но Сулико та ещё корова: легкий поворот рогов и ушла кувалда по касательной в палисадник! Конечно, возмущенное животное в крик, беготня и метушня. Так Саня с Пашкой ещё по кружке тяпнули. И потом уже Саня взял кувалду. Итог тот же. Только в палисадник вместе с кувалдой улетел и Саня. Опять вопли, крик,   лай. Жучёк с удовольствием наблюдал за происходящим и бурно веселился. Чтоб не было скандала, Саня с Пашкой повели Сулико к болгарину прямо домой. Пришли под утро.
— Вова! Вова! Мы тебе тёлку привели!
— Какую тёлку? У меня жена дома.
Сонный Вовчик потирал глаза и испуганно косился на спящую супругу.
— Да, нет! Корову на шашлык! — уточнил Саня.
— Ладно, заходите, по кружечке выпьем и будем решать.
На счастье, уже поднялась Мария Афанасьевна, Вовчика мама. И не взирая на выпивших глупых детей и сорок лет Вовчику, отвела Сулико в стадо. Бог ты мой! Слава тебе, что так всё и закончилось… Простите нас, Сулико и тётушка Екатерина Фоминична.
А  помнишь,   Санек,    1972-й,   после Олимпиады? Великий Одесит и стрелок, Ян Железняк, пригласил всю сборную СССР в Одессу отметить победу.
Одесса, пароход, август… Давно закончилась война, и мы впереди планеты всей. Плывем в славную Украинскую Венецию — город Вилково. Председатель тамошнего колхоза, большой патриот и любитель спорта, уговорил товарища Яна посетить, выпить и закусить, чем Бог послал.
И  Бог, конечно, послал бессарабскую кухню, о которой  в Днепропетровске мало слышали. Был  накрыт стол на шесть соток. Он представлял собой гряду маньчжурских сопок из мяса, овощей, фруктов, винограда, брынзы, колбас и сальтисонов. Отдельно в корытах покоилась каварма. Это такое, что надо кушать и кушать! И нет возможности остановиться. Оно из баранины. Голубцы в виноградных листьях (армяне отдыхают). Брынза! Настоящая овечья брынза, вертуты болгарские из оной, как откровение небес, микичи с чесноком, штрудли, мамалыга с гусиными шкварками и брынзой, помидоры — десять штук на ведро. Хорошие такие помидоры. Кефаль! А это такое, о чем можно только шепотом. Небольшая Говерла котлет с печенкой для плача! Пару соток занимали птицы — гуси, куры, утки в яблоках, изюмах, соусах. С ними соперничали поросята. И главное, эти милые люди, преимущественно брюнеты,   —  украинцы, русские, болгары, молдаване, гагаузы, липоване, евреи, румыны, греки, армяне и все, кто на юге проживает, — они ее (пищу) приготовили от души!
Эту славную бессарабскую кухню! К сожалению, вспоминаю я об этом во время великого поста. И сто ведер вина. И мы, молодые. В общем, об похудеть или соблюдать режим не может быть и речи.
На самом почетном месте, в центре стола, сидели олимпийские чемпионы и председатель колхоза. Даже приставленный генерал оказался несколько в сторонке. Сначала он испытывал некоторый дискомфорт, но когда отведал бараний бочок и запил глотком настоящего каберне, снял пиджак с погонами и штаны с лампасами и полностью сосредоточился на кулинарии, напрочь забыв об вопросах субординации. Слово для приветствия взял председатель:
 — Дорогі товариші! У нас в гостях наш самий земляк чемпион стрілять по свиням з ружа — Ян Желізняк, та його друзі по гвинтівці із сборной союза і товариш Волченко Олександр Иванович i самий великий чемпіон з ружжа — Анатолій Іванович Богданов. Так єто же — УРЯ!!!
— УРЯ!!! — пронеслось над притихшим Черным морем. Народ изрядно выпивал и закусывал, а председатель, слегка пошатываясь, продолжал свою речь:
— Ето же, пожілаемо нашім хлопцям меткій глаз i зоркій сокіл... От!
Председатель пытался как-то закончить свою речь, но не успел.
— УРЯ!!! — снова пронеслось над степью и над морем.
Компания набирала ход. Невзирая на выпитое и съеденное, великий Богданов отжался на одной руке сто семьдесят раз. Селяне полегли на землю, и редкий из них смог это сделать на двух руках пяток раз. Кому мешали животы, а кому и лень. Ян Железняк устроил забег на перегонки с ребятней. Он на руках, а они на велосипедах. И здесь селяне потерпели неудачу, хотя глаза у пацанов блестели, и им чуть-чуть не хватило до победы. Да уж ладно, сборной Союза не зазорно проиграть.
Потом вся ватага двинулась к морю. Вот где ребятня напрыгалась с дядек, а те подбрасывали их, визжащих, высоко к небесам — аж, дух захватывало. Генерал все-таки надел китель и сиганул с десятиметровой кручи, правда, солдатиком, хоть и генерал. Председатель пригнал лошадей. И пошла гулять губерния! Часа четыре, пока все не умаялись. К обеду солнышко припекло, а мы заготовили в воде арбузиков. Они здоровые, холодные, трещат. Чемпионы их руками крошат, и едим мы сочную сердцевину, а корки чайкам кидаем, тем тоже еще осталось. Потом вся компания улеглась в огромной колхозной скирде со стороны, где тенечек и море. И часа два храп над степью и над морем очень гулкий раздавался. А вечером разожгли костер, наловили рыбки и к столу — свежей юшки по-цыгански. Это когда рыбу вообще не чистят, а прямо с моря в котел, да с травами, да с приправами, да с наговорами, да с приговорами. Короче, толк в юшке в тех краях тоже знают.
Солнце уже не пекло, а повисло над горизонтом, не желая расставаться с такой замечательной компанией. И тут посреди всего этого встает хуторской мужик — Пеца Чикайда и так говорит:
— А от ви, хлопці, стрелки?
— Да, — отвечают стрелки.
— А от я хочу з вами поспорить, шо ви не попадете у кавун на підісят метров, — так вдруг неожиданно поставил вопрос хуторянин. Стрелки и олимпийские чемпионы онемели. Так и шо сказать, когда такое дело!
— С чего стрелять будем? — спросил Железняк.
— З рогатки, — мовив хуторянин.
—  Это к Волченко, — сказал Железняк. Надо сказать, стрельба из рогатки имеет свои особенности, а в далеком прошлом известный школьный хулиган Александр Иванович Волченко сбил не одну сотню воробьев из оной, за что и был зачислен в сборную СССР.
— На шо спорим? — спросил он.
— Ну, на шо? Гай на шифер, — хуторской переминался с ноги на ногу, и было видно, что он, змей, явно лукавит. Ну так, а шо, нам днепровским пацанам сдаваться? Ни фига!
— Вы понимаете, — оправдывался хуторянин, — мені присідатіль вже три года обіщає шифір, а не дає.
— Давай рогатку! — рявкнули сборная СССР и олимпийские чемпионы.
Хуторянин пошел за рогаткой. Компания молчала, и только Черное море методично и торжественно не прекращало свою симфонию, да в центре стола громко икал председатель. Наконец, он глубоко вдохнул и секунд через тридцать на выдохе брякнул: «Я согласный на шифер». А тут как раз и хуторянин подоспел. На плече у него покоилась рогатка. Размеры ее поразили стрелков. Высота метра полтора. Дальнобойная часть из крученой авиационной резины, а приемник снарядов вырезан из старого кожаного школьного портфеля.
— Пеца, — сказал председатель, — їдь на склад и випиши собі шифер, а ми з хлопцями постріляєм.
Этот чемпионат выиграл наш земляк Волченко Александр Иванович, попавший таки за ночь в «кавун на п’ятдесят метрів» из чудо-рогатки, с помощью которой местные бахчеводы отгоняют чаек.

Ничего, Санек, придут и к нам хорошие времена. Они, времена, бывает, уходят, иногда надолго, но потом возвращаются. И снова наша родина расцветет, и будут трудиться добрые и певучие люди на пашнях, дикие утки без опаски откладывать яйца в камышовых зарослях Днепра, а каждый Князь будет иметь квартиру, любить свою родину и растить благодарных детей.

Категория записи: Искусство и культура

13 Апреля 2011 в 16:59

Блин человеческий (продолжение)

 КЕПОЧКА

Петр Григорьевич сегодня ухватил удачу за усы — рыжего, длинного сома килограммов на семь, и решил попотчевать нас дикой юшкой, за городом.
А почему нет?
Вот она — лебедь белая, жизнь течет, так что ж не ухватиться за эту юшку и не выпить, и не забухать по любому поводу, тем более сегодня это хорошо и не накладно!  Этот очень древний и замечательный обычай был завезен в наши края одним известным болгарским пророком, а теперь вот поддержанный Петром Григорьевичем получил такие масштабы в феврале. Убитое тело сома уже покоилось в багажнике, по нему был уже отслужен скорбный молебен и тело готовилось к отпеванию. Алтарь, на котором ему предстояло отправиться в вечность, большой кучей дров свидетельствовал о своем безусловном наличии.
Компания была полна решимости приобрести бутылок десять водки и компенсировать таким образом февралю его недостатки, имеется в виду погодные. Все было подчинено одной-единственной идее фикс — сожрать сома в походных условиях. И человеки, движимые тоже очень древним инстинктом охотника, подчинили всю свою волю и терпение этому дикому празднику, возникшему у Петра Григорьевича во время обеда. Нам предстояло переживать утомительные ситуации, пока случится изготовленный сом. Поэтому все, что оттягивает нас во времени от праздника, считалось нами как нечто, не заслуживающее нашего внимания. В лифте мы обнаружили на голове Петра Григорьевича отсутствие кепочки. «Февраль, улица, фонарь, аптека». Без кепочки — даже неловко. Правда, стыдно перед сомом возвращаться за кепочкой. Тока Петр Григорьевич и так за ней решил не идти. А оно, февраль. Мы ему и так про кепочку рассказали и так, а он все-таки решил не идти за кепочкой. А мы ему про облысение. А мы ему про печень. А Фазаилка даже про импотенцию интересовался. Никаких сдвигов на мнение Петра Григорьевича это не произвело. В конце концов это стало по-спортивному интересно — уговорить Петра Григорьевича вернуться за кепочкой. Мы приводили настолько веские аргументы, что Фазаилка даже плакал и закутывал свою голову шарфом и только потом натягивал ушаночку потуже. А Петр Григорьевич ни в какую!  Короче — февраль, все свои пацаны, а один — без кепочки! Бред какой-то! Мы выходили из подъезда, готовые разорвать кого-нибудь, но уговорить Петра Григорьевича вернуться за кепочкой.
— Петя! — донеслось из окна кухни Петра Григорьевича. — Держи кепочку! — И жена его Люда... бросила кепочку вниз, на прошлогоднюю траву.
Петр Григорьевич ловил ее, а мы аплодировали женщине! Великой, мудрой, обаятельной, молодой и любящей.
Будь здорова, Людочка! Будьте здоровы, друзья мои! Совет да любовь Вам!


 КАРАСИК

Известно, как тяжело выживать в наше время добродушным и впечатлительным людям. Однако таковые не перестают время от времени появляться перед нашими взорами со своими замечательными историями, без копейки денег в кармане и со всем тем, что приличествует подобному моменту. Некоторых это приводит в умиление, и я их понимаю. Некоторых это раздражает, и я, к сожалению, и их понимаю. А некоторых приводит в негодование, и как вы догадались, и этих я понимаю.
В разные времена таких людей называли по-разному. В одни времена — романтиками, в другие — блаженными, в третьи — ранеными, в четвертые — чокнутыми... В наше время их именуют лохами.
Преамбула, собственно, пишется мною исключительно для гонорара, который может только потешить мой гонор, а посему вступление о лохах я опущу, поскольку являюсь  пока единственным читателем своих историй.
История, которую я хочу вам рассказать, еще не закончилась. Ее главный герой до сих пор находится в бегах. В официальный розыск никак подать не могут наши замечательные внутренние органы. Сложно сформулировать обвинение данному субъекту, хотя, безусловно, украинские милиционеры способны изгадить жизнь любому человеку на базе показаний опустившихся граждан, периодически их либо избивая, либо прикармливая. А присутствие в нашей жизни такой категории граждан, как наркоманы, открывают перед милиционерами неограниченные просторы свидетельских показаний. И часто на базе этих показаний получаются громкие дела, высокие назначения и судьбы...
Был обыкновенный декабрьский вечер. За столом в ожидании ужина сидел мой отец, которого знакомые зовут дед Миша, моя мамочка, которую зовут бабушка Маша, моя супруга — Наташа и ваш покорный слуга — раб Божий Владимир.
Пока женщины изголялись у плиты, чтобы соорудить из ничего ужин, я в очередной раз слушал историю, как в далеком Казахском краю времен целинного освоения, в городе Мергалимсай, выращивал свиней Витька  Сорокопуд. История, надо сказать, поучительная. Но сегодня речь совсем не о том. Женщины тоже принимали участие в нашей беседе, что, однако, не мешало им обсуждать и другие темы. Матушка моя трудится на базаре, поэтому тем у нас хватит на всех. Как раз к декабрю мы закончили обсуждать «гандолиз», что на русском языке означало «Макдональдс», но непривычное к подобным чудесам ухо таким вот образом позволяло слышать и произносить название сего заведения, будь оно неладно. Надо сказать, я очень отрицательно отношусь к подобным заведениям еще со времен Бухареста. Мне довелось посетить с товарищем в сем славном городе «гандолиз». Со мной там беседовали по-английски, но я все равно не отважился употреблять пирожки тамошнего изготовления, а товарищ рискнул — и вынужден был употреблять левомицетин в огромных количествах двое суток. Слава Богу, жив остался. С тех пор любые американские «кокси-колы» для меня, как и их гамбургеры, — финансовые пирамиды. Мне, братцы, ближе вареники, квас, манты, кумыс, хинкали, хачапури, банница, шашлык-машлык, селедочка, огурчики. Надеюсь, вы меня понимаете.А «гандолизы» пусть строят: это, во-первых, здание на нашей территории, во-вторых, какой-нибудь отдельный исполкомовский работник урвет от этого мероприятия какой-нибудь десяток тысяч доларей, а по пути купит у матушки моей на базаре пару пучков зелени, — вот и мне прибыль. И пускай янки строят и садят вокруг фикусы. Наш человек везде выгоду сыщет.
Неожиданно залаял Жучок. Это наш доморощенный «беркут». В его обязанности входит громким лаем оповещать нас обо всем непривычном, что происходит в поле зрения данного Жучка. На этот раз повод залаять у него действительно был серьезный. Пьяный Фазаил — азербайджанец местного разлива — с пьяной девушкой Таней, брали приступом наш забор в районе отхожего места. У Фазаила это получалось лучше. Уже с четвертого раза он, оттолкнувшись копчиком от штакетины и местом, где у мусульманина могла бы быть борода, притормозил в хорошо унавоженный местным зверьем грунт.
У Таньки это получалось хуже. Во-первых, она потеряла из  виду Фазаила и ориентироваться в данной местности свободно, как раньше, уже не могла. Во-вторых, заборов было два, и какой ей надо преодолевать, она не имела ни малейшего понятия. Причем, устройство этих заборов было весьма перпендикулярное, что вызывало у нее улыбку на лице. Но могучий инстинкт женщины учетверил ее зоркость, прыгучесть и летучесть. И вот она мощной и красивой грудью накрыла голову Фазаила. Забор устоял, Жучок неистовствовал. Танька извлекала из грунта слегка пришибленного Фазаила и отряхивала с его лица грязь и кошачий навоз. Фазаил стойко держался и произносил на одном только ему понятном языке «Аллах-акбар». Вся эта гимнастика происходила на наших глазах и, безусловно, никого не оставила равнодушным. Матушка достала еще две тарелки и разделила ужин на шестерых. Надо сказать, что в таком приподнятом настроении и Фазаил и особенно Татьяна появлялись перед нами впервые, и как реагировать на такой момент, мои родители не знали. Однако их христианское воспитание не позволяло иметь много мнений. И потому — «гость в дом — Бог в дом». Когда за столом все устроились, и, даже несмотря на то, что Танька отказалась вознести Господу благодарственную молитву за пищу, какое-то подобие спокойствия установилось. Общей беседы еще не получалось, однако чувствовалось, что она вот-вот завяжется. И, конечно же, она завязалась. Танюшка взяла инициативу в свои руки. Она улыбнулась, узнав Фазаила, и сказала:
— Ничего, Федя, что у меня морда шире жопы?
— Ничего, — ответил Фазаил, которого для краткости еще называют Федя.
— Это хорошо что ничего. И шире жопы. И у тебя Федя ничего.
— Ничего, — опять отвечал Федя. Это произносилось 200 или 300 раз.
Дед кушал, поскольку он был частично глухим, и большую часть этой содержательной беседы пропустил. Матушка героически делала вид, что и она тоже давно оглохла и не имеет ни малейшего понятия, о чем эти милые люди воркуют. Речь к муташке вернулась спустя сутки.
Мы с супругой краснели и ждали заключительной части этого представления. Но финал, надо сказать, нас разочаровал. Фазаил и Татьяна, слегка покачиваясь, ушли восвояси. Я тоже ушел  вслед за ними искать ответ на недоуменные вопросы матушки и супруги, поскольку и Танька, и Федька из моей среды обитания.
Дома у Федьки их не оказалось. Но зато там сидел мой дружочек по кличке «человек, помогающий хромым», или сокращенно — Чипа. Однако скажу — это матерый человечище с душою ангела, мудростью черепахи Тартилы и с хроническими конфликтами с законом, причем по вине закона. Нет просто людей, располагающих временем и желанием послушать дружка моего, Чипу, и почерпнуть многое из его мудрости, и прочувствовать, какой тончайшей и нежнейшей души этот человек. Это ничего, что ему шьют от убийств и грабежей до чего угодно. И за честь почитают его изловить от сержанта до генерала. Но по причине его мудрости, а наипаче — неуловимости, произвести сие никак не могут.
Да и не виновен он ни в чем, вот Господь и не попускает случиться такому.
Чипа колдовал над туфлями.
— Га! Га! Вочик! Братишка! Привет!
— Ну, здравствуй, здравствуй, здравствуй, баловень закона! Ты давно здесь?
— Не, тока пришел. А где Фазаил?
— Дорогой Чипа, нашего уважаемого Фазаила куда-то унесла твоя девушка Таня. Они час тому назад посещали меня мордой через забор и убыли в неизвестном направлении в пьяном виде.
— А по какому случаю гуляли сегодня? — спросил Чипа.
— Не знаю. Фазаил говорил «Аллах  акбар». Может, это имеет какое-то отношение к их исчезновению, но мне больше ничего неизвестно.
— Танюшка, что говорила? — переспросил Чипа.
— Таня очень красочно и доступно говорила о размерах своего лица, если это может иметь к празднику хоть малейшее отношение, — ответил я.
— Га! Га! Ты имеешь в виду, шо лицо шире жопы? Так это я ей об этом сообщил. Га! Га! — улыбнулся Чипа, догадываясь, вероятно, о причинах праздника, который оказался вовсе и не праздником, а днем негодования. — Га! Га! Скоро придут. Приземляйся, братишка, осторожно только, я тут свои туфельки-шкарики клею. Вишь, угостили меня пацаны подметками и клеем резиновым. Я уже все зачистил и намазал. Через полчаса надо склеивать.
Туфельки-шкарики сохли внутри асбестовой трубы, на которой пылала нихромовая проволока. Устройство козлом называется. Чипа достал из кармана кулек, в котором оказался табачок, — Га! Га! Щас, Вочик, курнем с этого замесу, — веселился и радовался теплу Чипа.
— Дак я, братишка, бросил курить, многозначительно и с гордостью сказал я.
— А с чего так?
— Отец Серафим запретил. Был у него на исповеди, дак учуял и наложил на меня крест. Все. Никак не могу подвести старца. А то осерчает и посохом поучит так, что не только курить — и дышать не захочешь!
— Ну?
— Спаси Господи отца Серафима!
— А это приднепровский старец-то! Да! Знаю его... Этот научит. Дай Бог ему здоровья. Сам молю Бога, чтобы отец Серафим мне грехи отпустил. Этот, безусловно, научит. Побольше б старцев таких. Чипа, оказалось, тоже окормлялся  у отца Серафима, однако, в последний раз очень давно, к сожалению.
— Вочик, возьми у меня в кармане трубку, а то закурить нечем. Вишь, я босой, — попросил Чипа.
Я полез доставать трубку. Среди прочего в кармане куртки я обнаружил пол-литровую банку с порезанной полиэтиленовой крышкой. Немало этому удивляясь, все-таки Чипа был весьма предусмотрительным человеком, поворачивая банку и так и эдак и никак не в силах найти объяснение столь странному предмету в куртке у Чипы, я не удержался и спросил:
— Полцарства отдаю и коня в придачу, только объясни, зачем это у тебя?
— А, банка, штоль?
— Нет, не банка, а банка с порезанной полиэтиленовой крышкой.
— Это шоб рыбка не задохнулась, — ответил Чипа.
— Кто не задохнулась? — мало чего соображая, переспросил я.
— Га! Га! То Штыкова вчера купила две рыбки, одну большую, одну маленькую, шоб пожарить. А маленькая оказалась живая. Вот малый Костылек и попросил, чтоб я ее отпустил в море. В банке я ее и донес до Днепра, а крышку порезал, чтоб не задохнулась.
— Теперь понял, — ответил я. — Отпустил рыбку в море?
— Конечно, отпустил... Только вот ноги замочил. Прохоря, видишь, прохудились. Хорошо Леньчик подметки и клею вот подогнал. Я после газетку вшестеро сложу — и под стельку! У-у! Класс будет! — Чипа, красавчик, и тут укружил.
Наконец-то появился Фазаил. Он стоял, как одинокий «азейбарджанский дерево гранат», пьяный и сорокалетний. Как и подобает мусульманину в декабре. Не сводя глаз с туфлей Чипы, он певуче произнес:
— Маладесь!
Сие означало полное одобрение по поводу происходящего, или происходившего.
— Маладесь!
— Молодец-то молодец, а где Танюшка? — спросил Чипа.
— Танюшка — тоже маладесь! — произнес Федор. — И бабушка — маладесь, и дедушка — маладесь.
— Ясно, — кивнул Чипа. — Проходи и разувайся, будем пить кипяточек. Чаю, гляжу, у тебя нет, сахару нет, хлеба нет, а вот кипяточек есть, а в курточке у меня сухарик есть.
— Тожи маладесь! — ответил Фёдор. — Эты туфэл, маладесь! — Фёдор взял один из шкариков Чипы и нажал в месте склеивания.
— Та ты подожди, — выхватил Чипа из рук Фазаила туфель. — Ещё рано склеивать, будут пропускать воду. Чипа установил шкарик на место, а потом уже попытался уложить спать Федю. — Слышь, Вочик, я сейчас уложу его и сам лягу, а завтра уже разберёмся. Добро?
— Добро, — кивнул я и ушёл домой отходить ко сну.
Утро началось с того, что Чипу повязали менты на базаре. Это, конечно, дрянь ещё та! Федька трезвый, больной и голодный вышагивал и повторял:
— Вай-вай! Зачем нужен базар? Я его маму, и папу, и дядю, и тётю этого базара и всэх базаров знать не хочу! Вай-вай! Вай-вай! Зачем нужен базар? Я его маму и папу, и дядю...
— И племяник, — подсказал я.
— И племянница, и соседка этого базара. И того базара, вай-вай! Зачем пошёл на базар Чипа! А?
Если Фёдора не останавливать, всех помянет по несколько раз. А дело-то, действительно, дрянь. «Ни денег, ни сала, ни хлеба, ни курева жизнь нам не подарила на сей день. Чем помочь товарищу? Какие на хрен приватизация и телефонизация!? Дружок попал на нары, а мы в полном пролёте! Вот где rpex! Вот где мытарства! Не можем помочь другу! А сами лихорадочно соображаем, что из барахла продать да передачку спровадить дружку нашему Чипе.
Приняли решение оставить Фазаила на телефоне, а я, Сухумский и Сухумский-младший — добывать корм немедля. В три часа дня в декабре уже темно, а у нас успехи в размере 30 гривень состоялись. Всё-таки лучше, чем ничего.
Возвращаемся на квартиру Фазаила. Открываем дверь и я глазам своим не верю. Сидит за столом Федя. Улыбается, рожа кавказская! На столе водка, селёдка, картошка, хлеба три буханки, две пачки синих «Прилук».
— Это шо, блин, за оргия? — спрашиваю.
Федька не отвечает, а только улыбается. И тут выходит из кухни Чипа, в кожаной новой курточке, в ухе — плеер, настроенный на радио «Шансон», улыбающийся, без оков человек.
— Гa! Га! Вочик, я спичкой открыл наручники и сбежал с ихнего отделения. Га!Га! — так он нас успокаивал.
— А за что взяли-то? — спросили мы.
— Га! Га! Бабушке хотел помочь поднести сумку, а она подумала, что граблю, и начала кричать, а эти, «ухажёры», как раз рядом, ухватили — и в отделение. К батарее наручниками пристегнули! Га! Га! А сами пошли генералу докладывать. Вот я и ушёл. Га! Га!
— Ну, Чипа! Ты — фрукт! А откуда это изобилие товаров и одежд? — опять хором спросили мы.
— Га! Га! Встретил дружков. Лет восемь назад борща им наливал, да по булке хлеба дал, бедолагам. Дак они сейчас на плаву. Вишь, подогнали мне курточку, приёмник с наушниками, 20 гривень и спросили размер обуви, а то этот шкарик, который Фазаил мацал, течет. Га! Га!
Чудны дела твои, Господи, но не вмени мне за грех — хлебну я с дружками грамм по сто пятьдесят, за радость, которую ты, Господи, сегодня нам подарил, за справедливость и за милосердие.
Ну, конечно же, никак не могло сие закончиться без Таньки. Она зашла вместе с младшей сестрёнкой и сразу направилась ко мне:
— Вовчик, я пришла каяться и мириться! Я не такая, я тебя прошу, я не такая! Я первый раз вчера сдуру так напилась. Прости и поцелуй. Я принесла торт для мировой,   — причитала, хватала меня за руки и заглядывала мне в глаза замечательная девушка Таня. Момент непростой, а посему и поступать надо мудро.
— Это, Танюшка, зависит от торта. Ежели хороший, то и прощения ты заслужишь, а нет — дадим тебе ещё одну попытку. И посему, друзья мои, вознесём Господу нашему благодарность за стол наш сегодняшний, попросим его не обходить нас своей милостью и впредь. И да прострит Господь десницу свою над Родиной нашей, защитит нас от лукавого, да помянет в царстве своём нас, грешных и кающихся. Аминь!

Категория записи: Искусство и культура

12 Апреля 2011 в 17:02

Блин человеческий (продолжение)

 НЕГОЦИАНТ  ИЗ ЧЕРНИГОВА

 Заканчивался третий год перестройки. Страна бурлила новостями о своем прошлом и легко разбазаривала нажитое. Горели торфяники, с путей начали сходить поезда, в городах появились лысые авторитеты. То тут, то там возникала возможность урвать шальные деньги. Народу это нравилось. Еще бы!
В Днепропетровске по этому случаю были свои особенности. Город большой, заводов тьма, «Днепр» — чемпион, все хорошо. И мне в ту пору было хорошо. Я посещал друзей, с которыми мы употребляли шашлыки и называли это работой. Работа была не пыльная, поэтому мы трудились, не покладая рук без перерыва на обед. Некоторые засыпали прямо за работой.
В один из дней пяток «работяг»  взялись за отбивные с ребрами  с одной довольно крупной свиньи. Выходило килограмма по два с половиной на лицо. Не сказать чтоб работа была невыполнимая, но требовала определенного мужества. Большие надежды возлагались на Диму-Погона. Он всегда готов на любые объемы, поскольку тратит огромные силы на интимную сферу. Вся его жизнь была подчинена накоплению белков и передаче их любым способом особям женского пола. Дима был самый крупный сперматозавр, встретившийся мне в природе. Легкая придурь не вредила его обаянию. Таков вкратце Дима-Погон. Да, Погон. Потому, что на плече у него была адмиральская тата. Это высокое звание он приобрел в тюрьме, где некоторое время ему пришлось побыть. Давно это было, и он неохотно вспоминал те времена.
Вторым, на кого мы тоже в этой работе надеялись, был мой кум — Пашка Буданов. Сын погранца и сам, в свое время, — запор рубежей.  Пашка — патологический рыболов. Он умел изловлять рыб из любых луж и водоемов. Из гвоздя он, на скорую руку, мастерил крючки, из телефонного кабеля — леску, а уду — из подручных деревьев. И все! При малейшем приближении к лужам глаза его лихорадочно загорались и он зорко поглядывал — не водится ли случайно в этой луже кефаль, пескарь или простипома? Огорчался, если не было возможности провести ихтиологическое исследование.
Таков мой кум Пашка.
Еще два персонажа, известных нам менее подробно, но кое-какая информация все-таки просочилась.
Подполковник Олег. Коммерческий бизнесмен, мечтавший когда-то стать Полковником, поскольку до генерала — рукой подать.  
Водитель — Саша Челенджер.
Кличка дана ему учителем физкультуры за способности отличать компьютер от телевизора.  Плюс принимающая сторона.  А это Косточка, человек, выдающихся способностей родом из Чернигова, при случае вполне мог бы стать президентом. Его папа, спившийся  педагог на пенсии и два водителя-дальнобойщика: Женька-бензовозчик и Мишка-тухлявый. Никаких других сведений о них не имелось, кроме как:— что-то там такое бурное в молодости у них было. Вот такая компания. И я — Хусейнов. Кличка временная, удобная в произношении.  
Мясо разделывал я. Вдоль ребрышка, с обеих сторон, толщиной сантиметра полтора. По краю отбивной, не примыкающей к ребру миллиметра 4 не завязавшегося жирка. Потом натереть из смеси соли и черного перчика и на шампур по три штучки. Возжигателем костра был Косточка. Абрикосовое бревнышко размером метра полтора хорошо прогорело, по бокам кирпичики и на них мы устроили наших тридцать шампуриков. И пусть пока нижний бочок осваивается минут 20 — 25, как учил меня Размик Джан. Жаль, его нет с нами. Нынче он в Гамбурге. Но след кое какой оставил. Коммерцией его занесло к нам из Еревана. Первое, чему он научил меня, это шашлыки, о которых описано выше. Второе его поучение относится к парашютам. Как-то он уговорил меня купить ему два парашюта, благо в то время продавалось что угодно. За cто условных единиц я и приобрел б/у парашюты, чтоб не слушать его причитаний. Он ухватил эти парашюты, метровую металлическую линейку, производства ЮМЗ, утюг и убыл в сарайку.
— Не иначе, как полетим на рыбалку? — высказал предположение кум Пашка. К вечеру Размик с огромной спортивной сумкой, набитой доверху, вероятно, парашютами, пригласил нас с кумом посетить Москву. А ежели быть точным— матч футбольного первенства «Спартак» — ЦСКА.
Пашка согласился сразу, поскольку надеялся в одной из московских луж изловить леща, а я согласился чуть погодя, солидно выжидая пока согласится Пашка. Ночью в поезде он мне рассказывал какие бывают разные караси и окуни. Как они проживают под водными гладями, а Размик посмеивался, не выпуская из рук багаж. Около двух часов следующего дня мы прибыли к футбольным кассам. Возле этих касс и случилось второе откровение Размика. Он открыл сумку, вынул оттуда легкий капроновый шарфик из парашюта, аккуратно склеенный утюгом красно-белых расцветок и пошла торговля по червонцу. Народ остолбенел, а потом ринулся от касс за шарфиками. Полчаса и две с половиной тысячи шарфиков проданы. Мы даже не считали деньги. Разделили на три кучки и уехали опять на вокзал. Надо ли говорить, что       б/у парашюты были скуплены на корню, а московский болельщик получил шикарный прикид?
Правильно, не надо. Хороша ведь наука, правда?
Так вот, шашлыки не хуже.
А поездка Размика в Свердловск за цветным металлом?
Вы себе не представляете Размика.
— Вова, дай мнэ питисот рубелей, еду в Свердловски.
И вы ж понимаете, после шарфиков, я дал. Тогда был прямой рейс, два часа лету.
— Ты позвони, как там дела, сразу же после переговоров, тем более они через двадцать минут после прилета. Ежели гуд — так на следующий вечер я у вас.
— Валодия, канэчно пазваню.
В 12 часов ночи он позвонил:
— Вови! Пятисот рубли вислат можишь?
— Могу.
— Сколко часу надо?
— Завтра получишь.
— А ускорит можеш?
— Могу.
— А каким каком?
— Найму английского почтмейстера.
— Тогда нэ надо, буду ждат завтра.
— Хорошо, жди завтра на главпочтамте, до востребования.
Но не пришлось мне отсылать «пятисот  рубелей», поскольку Размик позвонил в 4 утра и отменил пересылку денег.
— Але, Володия!
— Да, Володия тебя слушает, дорогой Размик Джан.
— Я тэбе паизванил из аэропорту, денег не высылай, я приэду из Запорожью.
— Ты, наверное, одолжил где-то деньги? — спросил я.
— Нэт, дарагой, я продал кавиёр.
— Что продал?
— Кавиер, он лежал в гостиницу на пол. Я эво почистил, завернул в трубки и продал один узбек за 4000 рублей.
— Вай, вай, Размик, это же не хорошо.
— Эй, сам переживаю. Будэм молиться, чтоб каталикос мения простил, да.
Это третье откровение Размика Джана. Расскажу, пожалуй, еще одно, пока шашлыки доходят.
Был у нас один замдиректора ж.д. вокзала, дружбан. Тертый, перетертый. Всё вояжи за границу совершал. То напильники повезет, то водку. Никогда в пролете не бывал. Так вот Размик уговорил его повезти в Дамаск полную рабочую рукавицу фианитов. Тот вез их в анусе, мучился, приехал в Дамаск и понял, что эти фианиты как раз тут и изготовляют. Хорошо хоть услуги зарубежного проктолога не потребовались.
О-па! А шашлычок-то пора снимать! А запашок! А цвет! А зубки у нас остренькие, а желудки молодые, а пиво холодное! Гуд бай, Размик Джан!
Про то, как надо кушать шашлыки могу рассказать  тока за деньги.  Я как-то уже говорил —  в Днепропетровске кушать не умеют. Жрать— да! Спору нет. А вот вкушать — нет.
О чем говорить, если верх кулинарии — вареники с картошкой. Они тоже ничего, но бьюсь об заклад и их мои земляки употребляют без должного подхода. Вот скажите, кто из вас знает, что прежде чем хрустнуть малосольным огурчиком, надо произнести «гопс» для того, чтоб открылись огурчиковые рецепторы? Да никто. Ладно,   пользуйтесь даром.
Хорош первый шашлычок, очень хорош!  Слегка пивком его окропим и пошел в поход  второй шашлычок. А к нему подход нужен особый. Так в этом-то как раз и секрет, который за деньги. Для шашлыка хорош тенечек. Слава Богу, таковой у нас имеется. Вскорости подоспела и хорошая беседа. Михал Палыч, папа Косточки, начал ее:
— В нас на Черниговщине шашлык жарють на  жолудях, бо дуб дае силу, — так начал Михал Палыч.— А жолудив в нас скико хоч. Бо кругом лису та лису. Геть усё лис. И туды лис и сюды лис. Штаб Ковпака и Щорса. От скико лису и жолудёв.
— Ого скоки лесу, — удивился кум Пашка.
— Да, уважаемый, стоко лису, шо завались.
— А речечка есть? — робко спросил Пашка.
— Аякже. Ричця есть и озеро есть.
— Я говорю «Ой»! — опять отреагировал кум Пашка. — И кто же в этой ричце и озери проживает?
— Бубры, — ответил дядя Миша.
— А чем эти бубры питаются?
— Рыбу идять.
— Так это же аяй-яй! Прямо Сабанеев!— уже подвывал Пашка.
— А деловая древесина в тех краях имеется? —  встрял Полковник Олег.
— Ты, Полковник, потерпи со своей древесиной, здесь рыбой пахнет, — осадил его Пашка.
— Та диловой древесины, уважаёмый Полковник,   ще бильше, чим лису, — не обращая внимания на Пашку, продолжил  разговор дядя Миша.
— Как так больше? — удивился Олег.
— Як, як! Ты дилову древесину попиляешь, а вона соби ростеть и ростеть. Там древесина — це гроши. От той год проводылы радио у сели.  Метр кабелю — куб дуба. Цей год вже проводять воду. Метр трубы — куб досок.
— Так это ж какая же коммерческая удача! — уже кричал Полковник. — Это же ёксиль-моксиль!..
Его рвало на части от неслыханной коммерческой затеи.
— Господа! Давайте наменяем  труб полезного диаметра на такой замечательный лес, вы Константин с дальнобойщиками доставите их в штаб Ковпака. Наделаем паркету и продадим к свиньям собачьим за много денег. А?
Затея всем очень понравилась, но от шарфиков остались рожки да ножки, поскольку наши способности тратить деньги намного  превышают способности зарабатывать их. В этом плане у нас безусловное фиаско.
— Значит, пожрать и на мелкую мзду плюс легковой транспорт для солидности и комфорта.
— А сколько господин Полковник, вы можете инвестировать в этот проэкт?
— Как раз 2, 5 тысячи баксарей.
— О густоте финансовых вливаний говорить не приходится, но поскольку наука об употреблении шампанского рекомендует нам рисковать, мы так поступать и будем.
Согласно выпавшим ролям, народ стал готовиться к торговле лесом. Мы достали трубы, Косточка погрузил их в один пожилой МАЗ, который застал времена Мамая. Погон закупил снеди: три ящика водки «Кайзер» в литровых бутылках, три банки трехлитровых самогона в расчете на черниговскую интеллигенцию, ящик тушенки, ящик сгущенного молока, 1 кг  чая, хлебов большое количество, перцы, помидоры, огурцы. Еще нам предстояло заехать к бабе Мане за десятью литрами спирта. Дело-то нешуточное, иди знай как жизнь повернет.
Баба Маня встретила нас во всеоружии:
— Володя, ви знаете, продается Сохнут, —  многозначительно, прищуривая оба глаза, сказала она.
— Ты смотри! И почем? — не удержался я от вопроса.
— 140 тысяч, — ответила баба Маня.
— Гм… И что это такое, уважаемая Мария Семеновна ?
— Это такой корейский телевизор.
— Вы, вероятно, имеете ввиду «Самсунг»?
— Да, «Самсунг». И еще продаются 10 машин КамАЗ по 500 долларов по перечислению и 500 долларов на руки.
— А эти машины, что такое? — уже насторожился я.
— Это КРАЗ, БелАЗ и еще какой-то шлимазл.  
— Но Вы же говорили КамАЗ?
— Ой, Володечка, я вижу, если машина не «Жигули», значит — КамАЗ, — отмахиваясь от назойливой мухи, ответила баба  Маня.
— Нас, уважаемая бабушка Маня, интересуют только шлимазл.
На том мы и распрощались с бабой Маней, купив у нее 10 литров медического, как она нам отрекомендовала,   ешкин кот, спирта. Партнеры по торговле лесом нас ожидали с нетерпением. Кум Пашка взял 20 удочек и один невод на случай неслыханной рыбалки. Погон — 100 упаковок кондомов. Полковник — бушлат в пятнах. Бригада дальнобойщиков во главе с Косточкой била копытом и рвалась в бой.
— Хусейн, мы поехали, а вы тут уточняйте, шо да как, все равно вы нас догоните. Встретимся за Нежином в придорожной шашлычной «Забава». Косточка все уже обмараковал, да и логика присутствовала в его словах. Косточка  убыл с дальнобойщиками в Нежин.
Папа его, бывший учитель, уже день как  находился в штабе Ковпака. Осталась бригада ведущих бизнесменов в количестве 5 человек. Кума пришлось огорчить. Тоета-королла много раз была замужем, это был ее последний венчальный поход. По сей причине мы не могли превратить ее в сейнер, загружая удами и неводами.
— Дорогой Павел! — обратился я к куму и рыболову, — уженье рыб не терпит суеты.
— Конечно не терпит, — согласился кум Пашка.
— А посему бери с собой только то, что войдет в карманы и пазуху, поскольку наша Япона-мать не довезет нас к месту назначения.
— Хорошо, только прошу об одном — пусть мы хоть денек половим рыбку.
— Хорошо, пусть…
— Дальше. Погон, вы, как я заметил, собрались там встречать первый май?
— Почему это первый май? — спросил Погон.
— Такое большое количество изделий номер 2 можно использовать только на парад. Здесь о любви не может быть и речи.
— Хусейн, я их в кармане повезу, никому ж не мешают, — жалобно произнес Погон.
— Не об этом речь. Я боюсь торжества вашего фаллоса во время крупных коммерческих переговоров, а это может повредить делу.
— Обещаю, что никто не пикнет.
— Хорошо б, Димон, и не пукнуть, — кивнул я.
— А вы, господин Полковник, гляжу папаху-то не прихватили... А это могло быть решающим аргументом в переговорах с тамошними негоциантами.
— Дак лето на дворе, куды ж папаху-то? — развел руками Полковник.
И так остался один Саня Челенджер.
— Как настроение? Мы вам доверяем свои тела и души, путь неблизкий?
— У-гу… — сонно отреагировал Санек.
— Очень приятно и замечательно, дорогой Александр. Предлагаю всем вздремнуть часика два и в путь. А Косточкин баркас до Нежина мы достанем. И кстати, Дима, большую часть резинотехнических изделий используйте при расставании с супругой.
— Не-а, с супругой я тока на живца.
А вот и летний вечер. Жара спала. К моему двору подъехали купцы на японной матери. Кум Пашка все-таки изловчился и пристроил одну уду к верхнему багажнику. Я решил сделать вид, что не заметил, не хотелось перед  дорогой дальней лишних напрягов. Мы расселись в машине и помчались на Пирятин, где следовало повернуть направо и дальше  почти по прямой до Нежина. Машину вёл Погон, он был в приподнятом настроении. Видать, здорово потешил живца. Сашок Челенджер по обыкновению клевал носом. Он с удовольствием  уступил Погону руль. Перспектива поспать до Нежина его весьма устраивала.
Погон игриво вел самурайку, лихо проскочил пост ГАИ на Решетиловке и также лихо проскочил Пирятин. Опомнился лишь на Яготине, что литературно, но не актуально.
— Куды тибе, клен дубовый, занесло. Это же ты лишний гак сделав. Челенджер же в курсе дела, раз говорит.
— Да ладно, пацаны, ну проскочил. Время у нас есть, догоним, — виновато отвечал Погон.
— Догнать — догоним, но нам совершенно не повредит экономия, соляры не так густо. Шо это за такая безответственность, — не унимался Челенджер.
Мы еще раз сверились по карте с маршрутом и повернули направо. Погон, чувствуя свою вину, притопил. Километров через 30 им был совершен сложный воздушный маневр:  бочка с мягким приземлением во вспаханное поле на крышу автомобиля.
Первые секунды  мы пытались осознать свои ощущения.
— Живы? — спросил я.
— Я, слава Богу, живой, но вот удочке моей гаплык, — откликнулся кум Пашка.
— Да, удочке, точно гаплык, — подал голос Полковник.
— Ага, и этот живой, — обрадовался я.
К счастью, все оказались живы. Автомобиль лишился всех стекол и приобрел вид удрученного Паниковского. Мы перевернули его на колеса, коих оказалось три, поскольку одно в результате пируэтов навсегда потеряло свою боеспособность. И, к сожалению, безвозвратно была утеряна удочка. Также мы потеряли одну банку самогона. Каждый из нас скорбел о потерях по-своему.
— Шо ж мине так не прет, шо ж это ой-ей-ей! Опять мине не прет ай-яй-яй! Шо ж мине делать и шо ж это такое! — Так начал причитания Погон. Только сейчас до нас дошло, что мы попали в аварию и очень хорошо отделались. И причитания Погона нам показались даже веселыми.
— Вам, уважаемый Димон, предстоит еще  репродуцировать себе подобных и когда-нибудь, уже навсегда, потерять свою беспечность. Сегодня вы могли лишиться своего погона и живца, но поскольку и то и другое пока еще наличиствует — штурмуйте женские бастионы и передвигайтесь на гужевом транспорте, — успокаивал я его.
Сашок попробовал завести мотор и он завелся. Жаль, малое количество колес не позволяло нам передвигаться  к намеченной цели.
Слава Богу, навстречу ехала машина. Сердобольные люди крестьянского вида подошли к нам, сочувствуя и охая. Мы им рассказывали, как мы переворачивались и как прощались с белым светом и показывали на отсутствие одного колеса и просили их сделать выводы.
Они их сделали, чуть посовещавшись. Оно ведь два часа ночи, степь, авто-сервис далеко, деваться нам некуда, поэтому запаску лысую они нам продадут за один миллион купонов. Шо оно за деньги были — я уже не помню. Но по морде врезать зарвавшихся колхозников тогда очень хотелось. К тому же миллионов этих было всего полтора, а еще дорога, а еще соляра, которую употребляла наша королла II. Но о чем можно спорить с людьми, которым улыбнулась удача? Пришлось наполнить их сумку деньгами. Одна радость была — все купоно-карбованцы были стоимостью один рубль. Хоть считать замучаются. Мы прикручивали колесо, а деревенские слюнявили заскорузлые пальцы, считая миллион, раскладывая его на капоте...
Куча их радовала, номинал — огорчал. Это как противоречие между душой и телом. В конце концов все состоялось и мы тронулись в путь. Комфорт резко убыл, но движение осуществлять можно. Часа через два мы остановили КамАЗ. Расспросили чего да как, выпросили ведро соляры без денег и опять тронулись на Нежин. Эту операцию мы повторяли еще несколько раз, пока не наполнили желудок нашей машины до краев. Хоть какая-то, да экономия.
А вот и «Забава» — место встречи, как говорится, изменить нельзя. Жаль, Косточки нет, видать еще не подъехал. Бум ждать и кушать тушенки, — скомандовал я.
Все занялись приготовлением места для ланча и опочива. Кроме Сашка, все хряпнули по сту пятьдесят граммов на брата и чуть отлегло. Даже захотелось, чтоб Косточка задержался часика на полтора. Но ни через полтора, ни через три Косточки не было. Это вконец испортило нам настроение. Куда ехать дальше, мы не знали. Не знали даже названия села. Пришлось добираться до ближайшего сельпо и оттуда уже звонить Косточке домой, чтоб кто-нибудь из домашних сориентировал нас, куда нам ехать.
Слава Богу, дома была тетя Клава, Косточкина мама.
— Але, тетя Клава. Косточки нет? — на всякий случай спросил я
— Так он же с вами уехал, в Бритовку, — несколько волнуясь ответила тетя Клава.
— Ах, Брутовку, говорите?
— Да, в Бритовку, Щорського района, там він! Поїхав до Андрюшів, — уточняла тетя Клава.
И Брутовка и Щорский район меня несколько успокоили. Хоть какое-то направление.
К вечеру мы заехали в Бритовку. Осталось найти Андрушей.
На улицах сидели бабушки, источник информации. Одна старуха сидела с задранным подолом. Обзору был представлен гардероб нижнего белья с начесом. Новое, но, вероятно, из старых запасов. Давно мы таких не видели.
Говорят, голландцы скупали эту невидаль вагонами. Никакого резонанса в тамошних газетах это не вызвало, поэтому мы сделали вывод, что это все понадобилось ихнему Пентагону, чтоб разведчиц к нам забрасывать в этих одеждах.
— Вечер добрый, — с почтением обратились мы к бабусям.
— Добрый, добрый, — кивали головами старухи.
— Вы нам не подскажете, где найти Андрушей, поскольку мы к ним приехали? — спросили мы.
— А хто це такі? Оказалось, старухи таких не знают. Мало того, разговор у них русско-белорусско-украинский. Без улыбки слушать нельзя. А оно ведь печально... Неизвестно в какую чащу мы заехали и убитая Димой японка меньше всего располагала к тому, чтобы на все тридцать два, вернее, на оставшиеся, улыбаться.
— Так они ж муж и жена, оба учителя, приехали до этих Андрушей и сами отсюда, — пустились мы в уточнение.
— Це, мабудь, Тюба. Точно, Тюба. И жили вони в Андрушах. Це вам, синочки, треба в Андруши.  Село таке, чи як говорять, хутир, а не хвамилия.
— Ах, хутор, а  его где искать?
— Трохи проїдьте впирод, а там у людей попитаете, та й воно видно, бо тилькы семь хат.
— Ага, это другое дело. Мы поехали в Андруши.
— Счас посетим баньку, потом хлебанем борщу, — мечтали мы.
— И на рыбалку вечернюю успеем, — вставил кум Пашка.
— Павел, ты меня огорчаешь — на рыбалку в первую очередь, а потом все остальное.
— Га, га, га.
Вот и Андруши, и вот наш МАЗ. Андруши состояли из семи дворов. Наш, конечно, отличался от всех. Во-первых, из красного кирпича, двухметровый бетонный забор, крыша цинковая. А те дома в основном «лампачи» и забор из горизонтальных жердей. Но что-то в нашем доме настораживало. Вроде ощущения лысой девушки. Мы вошли во двор. Серьезная растительность оккупировала его. Баньки я не увидел, что сильно меня расстроило.
—  Вероятно, не будет и борщу, — мелькнуло в голове.
—  Здравствуйте, уважаемые, здравствуйте, — встречал нас Михал Палыч.
—  Здравствуйте и Вам, дядя Миша. А где Ваш сыночек Косточка? — спросил я.
— Заходьте у хату, вони опочивають з дороги. Півдня чекали вашого прибуття під Нежином, та не дочекались. Час назад як приїхали.
Я пошел в дом. Он состоял из трех помещений. Они не значительно отличались друг от друга. В первом отсеке когда-то жила скотина, во втором на земляном полу заблаговременно где-то лет за 30 была завезена газовая плита, в третьем помещении из березовых веток увязана этажерка. На одной из полок лежала книга «Мэр Костербриджа». Чья-то свадьба на фотке и нитки. Горница, — определил я. В четырех углах в беспорядке покоились относительно мягкие вещи. Валенки, фуфайки, полосатые матрасы, шапки-ушанки, байковые одеяла. Какой-то строгой системы порядок не имел, но интуитивно напоминал партизанскую жизнь.
—  Господин Кость, отзовитесь?! — крикнул я.
— О, Вочику, приехал, нашел, не стратил! Молодца!  Косточка выбрался из самой большой кучи и радовался нашему появлению, как говорится, не аби як!
— Все с тобой ясно. Бросил друганов, а сам борщи хлебать умчался, что скажешь?
— Вочик, шесть часов ждали, думали, шо ж такое, шо вас нема и нема. Хотели вечером звонить домой, — оправдывался Косточка.
— Ладно, как здесь обстоит вопрос с баней, — спросил я.
— Тута речка по этим вопросам клевая, — успокаивал меня Косточка.
—  А борщ? —  спросил я.
— Сварим.
— Ладно пошли на гумно.
— Гумна нима, а солома в сарае есть. Нашо тебе гумно?
—  Просто, я Косточка, еще гумна не бачив, а хочется. Гумно, бивак, овин. Нет. Нет. Бивак это другое.
Так, разговаривая и погружаясь в мир лесных жителей, мы вышли во внутренний двор. Все участники порались по хозяйству, тока дядя Миша и пару прощелыг из аборигенов с удовольствием наблюдали, как выгружали из королы провиант.
Линия фронта для них уже была четко определена, и они готовились стоять на смерть.
—  Дядя Миша, а где у вас тут справляют естественные надобности, спросил Полковник.
— Під грушею.
— Как під грушею, дак соседка ходит во дворе?
— Та вона не дивиться...
Річця оказалась не совсем удобной для купания. Только на стремнине была относительно чистая вода, а так метров двадцать до нее сплошной ил по колено. Погон с Челенджером набрали несколько ведер воды, и мы устроили помывку.
Все-таки это наша жизнь и другой нам не дано. И вдруг слышим утробнейший из криков моего кума Пашки.
— О-о-о! — душило Пашку.
— Опять крючки потерял и орет как недорезаный, — сказал Полковник. — И какие  тока не бывают рыбаки, — продолжал он размышлять вслух. — Селяне, шо продали нам колесо, хватанули его курточку. А в ней все его гарпуны и грузила. И японские крючки, и катушка лески. Короче а-та-туй.
Худо Пашке, а нам какое-никакое веселье получается!
— Ты, Паш, пойми, судьба тебя испытывает на прочность, значит, ты ей интересен. Значит, тебе,   Паша, надо победить в этой ситуации. И разве тут воплями поможешь? Ты бы предпринял какое-нибудь рыболовское умение, да и изловил на юшку рыбы. Вот это по-правильному, — убеждал я Пашку.
—  Ты, Хусейнов, известный теоретик, но шоб до такой степени! Вы меня лучше не трогайте. Я начинаю большую рыбалку в партизанском краю, а вы занимайтесь древесиной. Тем более, как я погляжу, — её у вас навалом. Вот и нагружайте все эти древесины, а я пока порыбачу, — бубнил Пашка.
Во дворе кипела работа, сооружалась серьёзная гулянка. Две старухи расстилали скатерть на сооруженном из древесины столе. Недалеко от стола на костре варилось два ведра картошки в одеждах, вскрыто банок сорок тушенки, проведен свет, в кустах своего часа дожидалась тульская гармонь. Уже и соответствующая беседа была завязана Косточкой.
—  Вот пришлось, пацаны, мине линять из города. Менты, понты — валю короче. А куда ж валить? Кругом облавы. Валю я в Башкирию. На дворе зима, морозу градусов тридцать, а я в вязаной шапочке и плащике. Попадаю до Толи Косого. Он только откинулся и проживал на выселках. А снегу тогда намело выше крыши. Неделю спустя снег немного расчистили и мы решили смотаться в город на Орлике. У Толяна там была знакомая тёлка, Зухрой звали. Тем более он её очень хорошо представил — кудри золотые, пальчики тоненькие, спинка без прыщиков... Вот тока не знаем как быть с Орликом. Орлик — небольшой конь. Не чета ишаку. Косой его в буру выиграл. Оказывается, у лошадей при минус тридцать в коленных чашечках замерзает жидкость. И по этой причине кони даже дохнут. Ну тогда мы обвязали каждое колено шарфиками и полотенцами и тронулись. Центральным аул назывался из-за двухэтажки  и вагона-ресторана времён Колчака. В нем как раз тёлка Толяна и работала. Мы подъехали к подъезду одинокого небоскрёба, поскольку ресторан был закрыт, распрягли Орлика и завели его в подъезд. Знакомая оказалась дома. Хорошая такая баба, даже Орлика завела в квартиру — иначе он задубел бы.
Бедный Орлик! Ишак притворившийся лошадью! В полном беспамятстве, одуревший от холода взошел он на второй этаж и еле успокоился.
Мы сварганили на буржуйке картошки, открыли кильку в томате. Вот только дрова всё время надо подбрасывать. Пока горит — тепло, а только зазевался — дубарь, и он с ходу начинает пугать Орлика. Орлик тем временем вкушал сухари. Зухра его угостила. За неделю в ресторане она всегда собирала мешок-другой. Этим занятием она очень дорожила, поскольку все другие её занятия не отличались большим целомудрием. Это придавало ей силы и надежду, что всё когда-нибудь будет замечено и оценено по достоинству. Орлик, зря, что скотина, заметил, откуда доставали сухарики, и пока мы общались с Зухрой, нашёл большую кашёлку с сухарями, отобедал как надо и уже после того от души опростался. Путь сухарей был продолжен  в буржуйке. Где-то под вечер нас посетили гости. Прикоцанные, такие пацаны. В золоте, жемчугах, как африканские вожди. Курнули, конечно, ихнего табачку, завязалась у нас беседа. А жизненного опыта у пацанов немного и поэтому всё, что мы им рассказывали, было для них познавательно, поучительно и интересно. И так им это понравилось, что никакого желания прерывать общение со мной у них не обнаруживалось. Мне было предложено прокатится с ними в Ялту. Толян завис у Зухры. После двадцати отсиженых ему было что рассказать Зухре. А я почесал бока, причесал гриву, прогладил потни, — хай, — думаю, — будет это бламанже за ихний кошт. Тем более  ревматизм не за горами.      
В  Ялте молодёжь сняла люкс, привели мне «пуделька», а сами отправились в казино реализовывать культурную программу. «Пуделёк» мне нравился и у меня с ней всё получалось хорошо.  Тем более я изголодался  за лаской и комфортом. Её тоже всё устраивало. Дяденька в меру темпераментный, ласковый и главное один. Выпить, закусить полный холодильник. Но всё не так просто на этом свете. В этот раз всего случилось больше, чем мог выдержать человек. Примерно часов через десять залетели пацаны из казино, ухватили чемодан, а как раскрыли я и обомлел. И этот чемодан, и ещё один под завязку были забиты оружием. Какой-то определённой системы в сем арсенале не было, но поставить на уши Ялтинскую милицию хватило бы с головой. И это произошло. Пока я отдуплялся, бригада обезбашенных бандюков, раздосадованная крупным проигрышем в казино, начала совершать экс в стиле Лёньки Пантелеева.
Весь персонал уложен на пол, крупье крепко бит, лопатой по зубам, посетители скинулись, как говорится на бедность — кольца, часы, драгоценности, неосмотрительно украшавшие в этот вечер бомонд, ушли в мешок налётчиков.
Я когда понял ситуацию, немедленно приступил к качественному свалу. Поблагодарил «пуделька», натянул пониже ушаночку, взял газеточку и быстро валить. Первый троллейбус на Ялту — транспорт весьма специфический. Кошелки, мешки, торбы, гвалт, суета. В моём положении то, что надо. Я и персик перехватил, и помидорчик, короче всё путём. Когда заходит одна кисочка. С дитём, правда, но тёлка улёт! Грудка, ножки, дорогое нижнее бельё, которое я подсмотрел украдкой, повысили мой тонус до не могу.
— Присаживайтесь, — говорю, — мамзель. Туточки на моём месте присаживайтесь. А сам занимаю диспозицию для полного обзора и контакта. — Та подержите дитё, пока я пройду до вас, — откликнулась с удовольствием мамочка.
Я взял пацана, вручил ему персик и стал искать глазами предмет моего вожделения. Как глянул на улицу, так и обомлел. Она быстро нарезала от троллейбуса.
— Э, Косточка, — сказал я, — читал я такое у Зощенко.
— Кто такой, почему не знаю? — спросил Косточка.
— Писатель такой.
— Где сидел?
— Не сидел он, а писал.
— Фраерок, значит. Сука буду, пацаны, век баланду хавать, если вру.
— Ладно, продолжай.  
— Короче, ломанулся я с дитём малым из троллейбуса. И в аккурат успел тёлку прихватить за брыльца.
— Слышь, —  говорю, — сука, забери дитё, пока я тебя не порвал, как Тузик тряпку.
—  Молодой человек, отойдите от меня, я вас не знаю. Позову милицию.
— Ну, — говорю, сука, ещё наплачешься. А тут как раз и фараоны тока цап сзади.
— А чего это, молодой человек, мы тут скандалим? Мабуть, хочем пятнадцать суток посидеть?
— Пятнадцать суток, — думаю, — ништяк. А как по розыску не суток, а лет получится. Тогда что? И я же совсем не в курсе дела, какой оборот приняла эпопея в казино.
— Да, — говорю, — вот эта лахудра мине дитё подбросила.
— Какое дитё? Товарищи сержанты, врёт всё, душегубец.
— В отделении всё и проверим.  
Бега закончились. Мне так взгрустнулось. Вот, думаю, судьба-злодейка фортель выкинула, но живым я им не дамся. Милиционеры в отделении нас всех притутукали и взяли объяснительные. Рыжая шмара ещё на меня заявление накатала о грубом приставании и оскорблении. Я шипел, но толку никакого. Фараоны взяли с меня анализы. Один анализ стыдно говорить отцовство определял. Я просил ментов, чтоб тёлка приняла участие в этих анализах. А они говорят:
— Ты чё, дурак, зубы скалишь. Ориентировка на тебя пришла и всё совпадает.
— Чё, — спрашиваю, — совпадает?
— Да убил ты жену свою дорогую, а дитё выкрал.
— Вы, — говорю, — мозгами поехали. Какая жена? Какой ребёнок?
— Не трепыхайся, — говорят, — молись, чтоб анализы были в порядке, а то загудишь.  
 Приносят, короче, анализы.
— Совпадают, —  говорят.
— Кто совпадает?
— Дитё это твоё.  
В голове у меня помутилось, схватил я дитё за горло и ору:
— Задавлю, суки, если правду не скажете.
Они отпрянули и стоят, не знают, что делать. А я ещё сильнее давлю. Вот ребёнок уже посинел, а я еще сильнее давлю. Ору. Ещё секунда и я просыпаюсь в Ялте, в «Ореанде», и крепко зажимаю живца в руках.   Ха-ха! А вы говорите, Зощенко.
Компания ревела от восторга, а Косточка довольный дул на картошку.
Самогон разливали по стаканам. И мне налили 250. Я туда, сюда, думаю,   как бы соскользнуть с этого мероприятия. Вдруг кто-то меня по плечу хлопает. Оборачиваюсь.
— Суседка я. Я взял свой стакан и подал ей.
Чистая импровизация. Сработало однако. Старуха сзади крякнула и через время опять напомнила мне о соседстве. Я уже не оборачиваясь подал ей. Опять крякнула. Где-то на восьмом стакане она брякнулась под ту самую грушу и засопела.
А у нас в ход пошла гармонь. Это шоу я смотреть не желал и пошёл устраиваться на ночлег. Об особенностях местного комфорта я вам уже рассказывал и посему изо всего этого сервиса мне надлежало соорудить лежбище. В общем, соорудил. Засыпаю.
— Вжи, вжи, вжи...
Это Михал Палыч, изображая из себя вертолётчика, залетел в горницу. Упёрся руками в косяк и сурово так говорит:
—  Добре, шо хоть хватыло розуму не пити бильше. Далее он немного покачался, ловя баланс, и продолжил свои уморазмышления, — ты смотры как я розумно сказав… Може, мэни дэсь царювать треба! А я тут у гимныках живу.
Потом он взлетел, аки молодой орэл и убыл в ночь. Всех песен, спетых ночью, я не услышал, грохотало однако довольно долго. Вот за что я благодарен армии, так это за то, что научила меня спать во время отбоя. Посему праздник не особенно мешал моему отдохновению. А синие приколы давно уже меня не интересуют.    
Утро я посвятил продаже труб. Полковник сел в МАЗ с трубами и поехал по хуторам совершать бартер. По официальным конторам никаких покупок не совершалось. Уже в то время нашим руководителям было до лампочки, как у народа вода? Есть ли, какого качества? В то время основным занятием для каждого жителя Украины был вопрос личного выживания. Воровство в этом вопросе и было основным технологическим средством. И конечно же, никому до дырявых трубопроводов дела небыло. Пока Полковник совершал переговоры, мы посетили Пашкину рыбалку. Он стоял по пояс в воде, зорко вглядываясь в мутные воды. Сие занятие уже принесло нам полведра рыбы. Рыбы, правда, мелкие, но для юшки самый раз. Юшку изготовлял я. Обучил меня этому делу Вовка Лысенко. В казан, литров на десять, складываются рыбы, сало, картошки, лук целиком, причём чем больше тем лучше. Заливается всё водой, водружается на костёр и далее варка.
Варка имеет ряд особенностей. Во-первых, нельзя собирать «шум». Настоящие ценители выльют такую юшку в помои. «Шум» убирается другим способом. В конце варки прямо в уху окунается прогоревшее бревнышко. Вокруг золы абсорбируется весь негатив. Вот его поварешкой и убирать. По ходу варки добавляется бутылка вина, бутылка водки и бутылка пива. Но самый большой прикол — это время варки. Кипит на костре две минуты и готово. Ещё к стратегическим секретам этой ухи относится знание набора рыб и специй. На мой вкус три сорта рыбы, среди которых обязательно должен присутствовать окунь. Из специй, пожалуй, соль, перец белым горошком, лаврушка и моя любимая кинза. И ещё картошку в мундирах я изготовляю особым способом. Способ прост. На два килограмма картошки пачку соли. Всё остальное по классике. Кожура, оказывается, не пропускает соль и картошка в ней запекается, находясь в водной среде. Косточка давно со мной дружит и во всех моих розыгрышах принимает активное участие. А  тем более в походных условиях.
— Женя, подай соли.
— Скоки?
— Пачку.
— Гавсь?
— Пачку говорю.
— Кило?
— Да.
— А кто за базар ответит?
— Я.
— Ну смотри, я бросаю и жрать ету картоху не буду.         
Женька высыпал в ведро пачку соли, нервно реагируя на происходящее, потом отошёл поодаль. И уже оттуда он начал комментировать происходящее:
— Шо, блин, за технология?
— Га-га-га! – веселился Косточка. — Жек, ты такой тёртый калач, а тута лоха отпраздновал.
(продолжение далее)

Категория записи: Искусство и культура

11 Апреля 2011 в 17:06

НЕГОЦИАНТ ИЗ ЧЕРНИГОВА(продолжение)

Шо жить, ты целую пачку соли втулил в картошку? Где ты такое бачил, шоб стока соли?
— Он сказал, шо за базар отвечает, — огрызался Женька.
— А за шнягу кто отвечает? — Косточка додавливал оппонента убийственными аргументами.
— Га-га, гы-гы.
Где-то через полчаса и уха и картошка были готовы. Ни то, ни другое никто, кроме нас с Косточкой не отваживался пробовать. Но, видя, что мы уплетаем и то и другое с видимым удовольствием, робко попробовали сначала уху, а потом и картошку. Так усё ж какое скусное.
Женька тоже подгрёб себе картофанчику на всякий случай.   
— Ты, братуха, подсоли картошечку, — подшучивал Косточка.
— А як жить, — весело отвечал тот.
С большим удовольствием всё было она была съедена. Поскольку большой бизнес, как бы, завершился даже не начавшись, перед нами во весь рост встала проблема добираться домой. Денег катастрофически не хватало. Хорошо хоть водку всю не выпили. А дальше выясняется — у дальнобойщиков нет прав на вождение. Из документов на МАЗ есть только справка, что Женька его хотел бы купить. Соляры нет. Ну и так далее.  
— Уважаемый Евгений, вот вам ящик «Кайзеру» и сто тысяч купонов. Завтра в 10 утра вы должны с трубами быть дома.
—  Авжеж, — ничему не удивляясь, ответил Женька.
И, чтоб закончить эпопею дальнобойщиков, я вкратце поведаю вам о ней. Они доехали и ни купона не потратили. На каждом посту рассказывали гаишникам истории. И те, как это не удивительно, верили. Поили чаем, угощали пирожками, даже соляры для них выпросили у нарушителей дорожного движения.
С остальными была та ещё докука. Денег было 600000 купонов. А пять человек, не бритых. У некоторых отвисшие коленки брюк, рубахи узлом на пупах. Та ещё команда. Плюс изголодавшийся по женщинам Димон. В поезде он реализовал свой большой эротический потенциал. Бабушка везла 16-летнюю  внучку в Днепропетровск сохранять её целомудрие. Ага, как раз с Димоном это только и делать. Тем более, что с целомудрием внучка давным-давно рассталась ещё дома. Ни бабушку, ни родителей в известность по этому поводу, само собой, не поставила.
Сыпанула внучка заранее приготовленное снотворное бабульке в чай и под её не раздражающий храп молодёжь резвилась, проявляя немалые знания в этой области.  Правда, это произошло позже, а пока надо 2, 5 млн. купонов за билеты. А 300000 уже перекочевали в карман местного мента. Жалко, конечно, но надо признать, без него нас бы на поезд не посадили. Тогда ещё всего не хватало. Вот, к слову, времена были! Все заводы работали в три смены, а всё равно не хватало. Ни колбас, ни штанов. Всё дефицит.  Куда коммунисты всё это девали — не понятно. Как бы там не было, но сегодня нам надо 2, 5 млн. купоно-карбованцев.
— Не знаю как, не знаю где, но денег, господа хорошие, найдите. Ищите знакомых, одалживайте, попрошайничайте.
—  Хусейн, ты главное не переживай. Всё найдём, — успокаивал меня Косточка.
Где-то минут через двадцать пошли первые поступления. Их происхождение я не выяснял. И так было ясно, что где-то одолжили ребята у знакомых.
Кум привлёк 6, 5 млн. купонов, Косточка сто долларов,   Дима 80 дойче марок. Один Олег неудачно прошвырнулся по вагонам. Но его вклад в столь занимательную поездку и так огромен. Это его прощает. Я был приятно удивлён и обрадован. Расплатившись с проводницей, мы ринулись в ресторан. Народу было немного. Повара и официантки скучали. Над кастрюлями вился приятный дымок. Мы вошли к ним как свежий ветер. Пока мы располагались за столиком, Косточка посетил кухню. Потрогал все котлеты на подносе, понюхал, потом ущипнув молодую повариху за попку, спросил, — шо, пташка, дождалась меня? Вот я и приехал к тебе с дальнего севера.
— Ой, — сказала повариха
— Конечно, ой. Но ты не бойся, я уже тут и сейчас мы будем нас кормить.
— Ой, мальчики, что вы хотели? — Это уже подоспела директор ресторана, полная такая женщина, но ещё ничего.
— Та коклетов пришли заказать, — ответил Косточка и галантно так, взяв директрису под руку, повел её к нашему столу.
— Вы скажите сколько, а девочки вам принесут, — строго заметила она, — а на кухне посторонним нельзя.
— Так мы ж народный контроль! Как нельзя?
—  А документы у вас есть?
—  Скока хочешь. Вот они, — он вынул из-за пазухи рулон купонов и вручил их директрисе.
— Ой, мальчики, та не надо мне ваших денег. Вот что девочки насчитают и спасибо, а лишнего нам не надо.
— Ну давай так, — согласился Косточка, — накрывай.    
— И что же вам подавать?
— Та шо. Насыпай в этот поднос с каклетами картошки побольше и нарубайте салату.
— А из спиртного что-нибудь будете?
— Да. Из спиртного, конечно, будем. Хай девки уже и наливают.
— Значит, водочки будете?
— Ну, конечно, водочку будем.
— И сколько вы будете водочки?
— Минимум, пока не кончатся купонты.
— Ожидайте.
И вот с этого момента начали появляться новые персонажи. Пришел проводник из соседнего купейного. Под  два метра роста, весу под сто двадцать. Что-то ему надо было от директрисы. А та уже пристроилась к нам за столик и с удовольствием подставляла Косточке коленки.
— А ты откуда будешь? — спросил Косточка.
— Я из Днепра, с Калиновой.
— Кого знаешь, кто тебя знает? — интересовался далее Косточка.
— Та многих знаю. Рембо знаю, Баламута знаю, Косточку знаю...
— Ага. И что за чувак Косточка? — напрягся Косточка.
— О! Это клёвый чувак. Всё у него  чуки-пуки.
—  Ага! Чуки-пуки говоришь, — задумчиво произнёс Косточка. — Чуки, значит, и пуки говоришь. Хорошо! Очень хорошо! А когда последний раз видел Косточку?
— Та ты понимаешь, я Косточку знаю, а он меня не знает. Но если надо, у меня есть прямой выход на него через Капитана.
— А ты знаешь, я готов примазать на хороший стол, что Косточка тебя очень даже знает.
— Та нет. Откуда?
— Тогда мажем.
— Мажем.  
Косточка торжественно встал и, протянув проводнику руку, представился:
— Косточка!
Ошалевший проводник нервно так улыбался, слегка пританцовывая.
— То-то я гляжу шото знакомое. Попал, признаю, попал.
— Давай угощай нас теперь каклетами. И главное, тебе никого просить обо мне не надо. Ты уже меня знаешь. И ежли какой пасьянс возникнет, я на твоей стороне, — сказал Косточка.
Он уже развалился на стульях и вальяжно контролировал ситуацию. Всё действительно чуки-пуки.
Имеется в виду ситуация в поезде.
— Пацаны, после Бахмача гуляем, — проводник Корнелий отдал указание поварам, побежал в своё купе совершать прибытие на станцию Бахмач. Все были в предвкушении серьёзной пьянки.  
Вот и Бахмач. На перроне старушки и молодайки торговали вечерями, пару прощелыг, присев на яблочные ящики, ждали алкогольного прихода. Часть алкоголя, безусловно меньшая, ещё покоилась в бутылке. Моё внимание привлекли две фигуры, которые резко отличались от аборигенов и стилем одежды, и пластикой движений. Они разговаривали то приседая, то привставая. Прям чистый балет.
Неожиданно к ним подошли два мента.
— Ану, граждане, предъявите документы, — попросили они.
— А ты покажи свои. Може, ты и не мент, а кукушка с Марса, — ответил один субъект, который впоследствии оказался женщиной. Даже когда она закончила речь, приседать не переставала. Мильтоны ошалели. А эти двое наяривают приседания. Тот, который мужик, нерасчётливо сел в глубокий сед и без посторонней помощи  уже  подняться  не мог, но от комментариев он не отказался.    
— Вы, менты, уже задолбали. Ну Петя меня зовут. — Петя, и шо тебе менту легче стало? А её Тая.   
А эта сумка с маком не наша, она тут была до нас. Мы, правда, глянули в неё, и потому товарищ сержант может обнаружить наши пальцы. Мы когда открыли эту нехорошую сумку, та как глянули, скока там наркоты, а сами ж не знаем ещё, шо это наркота. Думали сначала, шо это хвостик-семихвостик от желудка. А у нас как раз с Тайкой понос, вот мы с ней и съели по три ложки. А как поняли, шо это наркота, очень запереживали, шоб здоровье нам не потерять. Вот такое, значит, получилось.        
— О! Солома... — Произнес младший мент. — Вяжем гавриков и везём в контору.
— Какую контору? Я киномеханик. Без меня кина нема. Вот если вы нас задержите... Вот он. Да. Сержант да, а будет ефрейтор. А почему? А потому, шо нас низя! Вы поняли, менты?  
Старший по возрасту мент, со всего маху огрел дубинкой киномеханика и заодно ответил на все его вопросы.
— Ты, б..дь, дывы, яка падла! Задовбав. Буде тоби кино. Я тоби, як главный режисёр гарантирую. Многосерийный фильм, б..дь така!   
Хорошо его отвлекла подруга киномеханика, а то бы прибил. Она вела переговоры со вторым стражем порядка.
— А, может, мужчины хотят расслабиться? Так мы пожалуйста.  
— Ой! Держить мене бо впаду. Вона рослабыть! Ой! Хоча б зубы вставыла, а потом вже мужчин рослаблять. — Веселился мент.
— Тебе баба нужна или плоскогубцы? На хрен тебе мои зубы? Без них даже безопасней.
— А, шо можеш вкусыть? — спросил мент.
— Та зацалую я тебя, зацалую.
— А от давай я тоби браслетыкы надену и павлину твому. И фате вже, помовч. Ще будуть вопросы? Вопросив нема.
 И вот вся эта компания припожаловала в наш вагон-ресторан. Какая такая в этом оперативная необходимость была, я не знаю, но им, ментам, виднее да и сюжетец закручивался как надо.
Менты деловито пристегнули пленников за крайним столиком и направились искать официанток или вобще какого-нибудь распорядителя сего ресторана.
— А я писать хочу, — игриво заявила Тая.
— Може тоби, лахудри, ше й какать захочиться?
— А что? Может и захочется.
— От за один раз усё и зробим, — ответил старший мент.
— Я буду жаловаться в ООН.
— Я тебе зараз як трисну, тики срака твоя долетыть до ООН. Дывы яка падла. У ООН вона полетыть. А у Магадан ты не хоч?
— А за что меня в Магадан?
— Прокурор тоби все и роскаже. Як стять  вона у ООН хоче, а як у Магадан не хоче.
Менты подошли к нашему столу.
— Хлопци, а гдэ тут поваря?
— Присядьте пока к нам, сейчас они подойдут.
Косточка налил всем по полстакана водки и ментам в том числе.
— Давайте выпьем с устатку и закусим чем Бог послал, тем более впереди нас ожидает стол. А ежели вам позволяет конституция с порядочными людьми ужинать, милости просим до нашего шалашу.  
— Та, канешно, позволяе, шоб токо порядочни люди.
— Нема базару. Тут тока порядочные люди, — успокоил ментов Косточка.
Все с удовольствием выпили. А тут как раз подоспели разносолы. И так всем клёво стало. Даже менты подобрели. Всё-таки сказывается наличие закуски. Менты глянули на гору котлет с картошкой, яичницу с колбасой яиц, может, на двести, ведро салата, копчёной корейки изрядное количество, чесноку, лавашу и решили внести свою лепту. Лептой оказалось десять бутылок водки. Пришёл проводник Корнелий.
Он торжественно, с проникновением   размотал кое-что завёрнутое в газету и произнёс речь.
Да, завёрнутое оказалось двухлитровой бутылкой настоящего «Арарата» — по тем временам, да и по этим, клёво, что там говорить. Но тем не менее говорить он будет. Вот только по рюмке, для пробы, а дальше пусть говорит. А надо сказать настоящий «Арарат» с пятидесяти грамм может шибануть сильно. Так никто этого и не боится. В общем выпили быстренько по первой и давай, значит, слушать Корнелия.
— Господа! — начал он.
— Да, — думаю, — спич будет серьёзный. И Косточка меня под столом ногой толкает, — мол, гляди — какое уважение, значит.
— Да я не против, — толкаю его в ответ.
— Господа! Сегодня нам всем повезло. Может, не все это знают и понимают, так я постараюсь рассказать. Сегодня наш вагон посетил Косточка. Да! Да! Тот самый Косточка! И нема базару, он с нами рядом тут. Эх, блин, до чего ж клёво, мама дорогая, шо я предлагаю выпить ещё по одной. Менты переглянулись. Кто такой Косточка им, ментам из Бахмача, не ведомо, но по всему видно, что человек уважаемый. И они, конечно, не против выпить ещё по одной за него армянского коньячку. Коньяку хватило на четыре разливки по полтинничку. После них компания обычно разбивается на более мелкие, потом они тасуются, ну и так далее. А ментам интересно, кто такой Косточка. Такой уважаемый человек. Они, значит, к нему с разговорами и подошли.  
— Пробачте, уважаемый, так вы и е той самый Косточка?
— А шо вас смущает?
— Та ни чого не смущает. Таки вси хароши люды и так до вас хорошо относятся, шо нам аж неудобно не познакомиться з вами.
— Базару нема, будем знакомиться. Косточка взял бутылку водки и разлил её на двоих в военные кружки. Потом со второй бутылки сорвал крышку и налил в третью кружку.
— Ну шо, за знакомство!
— За знакомство!
Надо сказать, на Косточку алкоголь начинает влиять только после четырёх бутылок водки на лицо. Он резко переходит на французский язык,   густо перемешивая его итальянскими и испанскими вкраплениями. Но до этого ещё далеко.
Менты крякнули и расстегнули кителя.
— Значить, уважаемый, вы той самый Косточка, шо люды говорять.
— Той самый, и поэтому я предлагаю выпить ещё по единой.
— Гай ещё по единой.
Выпили ещё по единой. Ментов порядком закачало. Но Косточка знал шо и када делать.
— А теперь, пацаны, шоб не было базару лишнего, предлагаю накатить всем ещё по одной и откровенно побазарить.  Менты  кивнули  и сняли кителя. Их уже крепко болтало.  А младшенький даже принял меня за Косточку и поклонившись поцеловал мою ногу. Я показал  ему  какую ногу надо целовать  И он  не преминул  облобызать Косточкины  кеды. Сначала  один,   потом  второй и ещё раз  первый.
— В знак большого уважения до вас, дорогой Косточка.
— Угу, угу. Мерси боку!
Старший мент испуганно оглянулся, до его сознания дошла какая-то иностранная речь.
— А ты ничо, Бесаме мучо! — Косточка  похлопал младшенького по загривку, — можно тебя в профсоюз принять.
— Прими, отец родной, прими меня у профсоюз.
— И мэнэ  прийми у профсоюз.
— Годится, принимаю.
Косточка налил ещё по одной кружке водки.
— Примите и нас в профсоюз, — неожиданно попросила арестованная  Тая.
Все посмотрели на Косточку.
Тот почесал затылок и задумчиво так сказал:
— Можно,   конечно,   и  вас, но только кто за вас походатайствует. Поверить могу только им.
Он положил руки на плечи ментов, давая понять, кто может решить судьбу их членства в профсоюзе.
— Нехай  покаже цыцьку, тоди и приймемо у профсоюз, — распорядился  старший мент.
— Так отстегните наручники.
— Йди, отчепи цю лахудру, — приказал старший младшему менту.
— Угу, — ответил  тот и пополз с ключами к пленникам.
Такой способ передвижения на сей момент оказался для него самым оптимальным. Пока он дополз,   Тайка уже была  топлес.  Когда он поднял глаза и увидел сосцы, в нём сразу же взыграла профсоюзная братская  кровь. Неожиданно для многих и даже для себя он,   вскочил на ноги и как  молодой Ромул припал к Тайкиным сиськам.
— Э! Ты чого? — произнёс старший мент.
— Принимает в профсоюз, разве не видишь, — заметил  Косточка.
— Я тэж пиду попрынимаю, бо мэни ж давать рыкомындацию.
— Канешно, иди попринимай, тем более у неё два членских билета.
Старший мент припал ко второй Тайкиной груди. На большее у них ни сил, ни фантазии не было. Наконец насосавшись, они отстегнули девушку и её спутника от наручников, подвели их к столу.
— Мы усё правильно зробылы, скажить нам, уважаемый Косточка?
— Вы всё по-честному сделали. А ты, Тая, уже можешь накинуть на себя рубашечку. И закажи нам угощение по причине поступления в профсоюз.
— Прикажете сварить ханку?
— Нет,   девочка, это бламанже мы не употребляем.
— Канабис, куда не шло, а опиумный  мрак нет. Это говно.  
— Тогда  даже не знаю чем вас угостить, — задумалась Тая.
— Та чем? Водкой, — нашелся её спутник.
Все с удовольствием выпили ещё по кружке водки. Косточка начал цитировать хоку. Менты балдели от такой интеллектуальной компании.
— Скажить, Косточка, а чи правда, шо вси люди браття?
— Да. Только некоторые из них сёстры.
— Це значить, шо Тайка мени сестра?
— Очень даже значит.
— Тоди я ии видпускаю от тюрмы.
— Это настоящий профсоюзный поступок. Вы, дорогой брат в профсоюзе, заслуживаете особого поощрения. Отныне вам присваивается высокое звание старший артикул континумус.
— Ни греця соби. Оце я отаке?
— Да, дорогой брат. И в честь озна-менования всего происшедшего вы награждаетесь памятной кружкой. Косточка торжественно вручил старшему менту Тайкину кружку. Полковник исполнял туш, кум пытался младшего мента отметить орденом ляща и портукала, для чего хвост ляща он уже держал в руках. Осталось определиться с портукалом. Кум взял салфетку, написал на ней ПОРТУКАЛ и, не взирая на не заявленную грамматику, торжественно вручил её сержанту Гидько.  
— Держи, брат, и пусть Косточка поставит свою метку, чтоб портукал был действительным и работал. Косточка взял салфетку и поставил на ней w. В любой аптеке и пивбаре по этой бумаге вы можете иметь свободный выбор.
— Спасибо, батьку. Цилую ваши ногы и просю, шоб я пишов спать.
— Сдайте оружие, материальные ценности, важные документы и отправляйтесь в профсоюзный сон, — разрешил Косточка.
— А мэни можна храпнуть з циеи кружки, сдать ценности и тоже пити спать?
— Можно. Только придется вам троекратно чокнуться, хряпнуть по двести пятьдесят и уснуть крепким профсоюзным сном. Эти двести пятьдесят окончательно склонили ментов в сон. Они сдали  Косточке оружие, документы,   удостоверения и свалились у барной  стойки. Неожиданно выяснилось, что вся компания тоже желает спать. Выпито было немерено. О чём говорить, если Косточка впервые заговорил по-японски.  
Как бы эта история не заканчивалась, но важно отметить следующее: наутро менты очухались с кружкой и ПОРТУКАЛОМ, днепровские наркоманы, отпущенные континумусом  забрали свою чумную сумку и убыли мыкать своё наркоманское горе. Корнелий  приобрёл  в глазах сослуживцев ещё более заслуженный авторитет и только мы, группа бизнесменов по дереву и металлу, продолжали выуживать свою удачу в мутных днепровских водах.     

Категория записи: Искусство и культура

12 Марта 2011 в 15:36

Истории Бубо-кана (продолжение)

                                                      Прополка

 

Этот разговор состоялся в Днепропетровске в августе 2007 г. между нашей бывшей землячкой Гужевой Натальей Ивановной, искусствоведом и поэтом и вашим покорным слугой Стафидовым Владимиром. Надеюсь он будет интересным и для вас.  Во всяком случае поговорить на эту тему будет полезным.

             

Эф:

Наталья Ивановна, я хотел обсудить с вами такую щекотливую проблему, как падение уровня культуры вообще, и проблему поэзии в частности. Как вы считаете такой вопрос правомерен или это всего лишь старческое брюзжание?

Гужева:

 

Мне этот вопрос задавала одна журналистка лет 17 назад, и я ответила, что так называемая «массовая культура» не заменила, а заслонила культуру настоящую. Я и сейчас так могу ответить на этот вопрос. А вот почему практически вообще исчез интерес к поэзии, это для меня не просто загадка, а полнейшая растерянность. Может быть, дело в том, что настоящих поэтов сильно поубавилось…

 

Эф:

 

Насчет поубавилось - я бы не согласился, а вот настоящих  — не знаю. Мне известны великолепные поэты, не  могущие издать свои произведения, а вот за последние лет десять хорошей поэзии было издано раз- два , и обчелся. Меня это пугает. Люди перестали понимать смысл и значение поэзии, или они могут уже обходиться без нее. Но ведь это чревато последствиями. Как быть в эту пору? Что бы вы предложили?

 

Гужева:

 

Да, еще Монтень, если помните, как-то высказал мысль , что сидящие во главе стола иногда даже не подозревают о том, какие интересные мысли рождаются на другом конце этого стола. Это я к тому, что далеко не все, действительно, из тех, кто достойны быть услышанными, могут это осуществить. Ведь известно, что тем, у кого есть талант пробиться, другого таланта чаще всего и не достается. Кроме того, «в стол», увы, пишут не только «инакомыслящие», но и на сегодняшний день, малоимущие, потому что перед «золотым тельцом» двери открываются легко, а перед духовным богатством они чаще всего остаются равнодушно закрытыми. А предложить… Хотелось бы, чтобы кто-нибудь стал издавать журнал, где бы печаталось все, что кто-то хочет увидеть напечатанным, и пусть бы читатель судил, что ему нравится, а что нет.

 

Эф:

 

Как бы мы не уважали читателя, но должны заметить, что его стало значительно меньше , это во-первых, и уровень нашего читателя держится на старом багаже. Лет через двадцать трудно себе представить, каков будет читатель. И не в последнюю очередь виной тому сами писатели и поэты.  Что-то они не досказали, где-то переврали, где-то поленились. Вот читатель и заскучал. Волей -неволей приходишь к мысли о необходимости цензуры.

 

Гужева:

 

Цензура - враг творчества, и только чуть-чуть - его корректор.

 

Эф:

 

Приятно слышать такую демократическую убежденность, но согласитесь, если бы мы в таком же духе поступали с растениями, которые растут у нас в огороде, полезных растений мы бы не дождались. Так что некая прополка все-таки необходима.

 

Гужева:

 

Вопрос - кто полет. Ведь вместе с сорняками, или вместо них, можно выполоть и морковку.

 

Эф:

 

Хорошо. А если предложить такую форму работы:

Создается некий орган, который рекомендует издательствам того или иного автора, дорожит своим именем и т.д. Без рекомендации этого органа печатать можно, но,   скажем это будет дорого, или ограниченный тираж. Я понимаю, что возможны злоупотребления, но это как идея, голову над которой я предлагаю поломать всем.

 

 

 

Гужева:

 

Так уже было - в советские времена. Только рекомендовал не орган, а какой-то «маститый» автор, другого, неизвестного.

 

Эф:

 

Хорошо. Поставим себя на место издателя. Если ему осуществляют оплату за публикацию,   дальнейшее как бы и не важно. Но у нас есть дети, Родина, нравственность и другие полезные вещи, а они в результате не растут, какое там растут — упадают… А мы демократично будем печатать болезнетворные произведения?

 

Гужева:

 

Действительно получается палка о двух концах.

 

Эф:

 

Малоутешительное наблюдение. Итак, печатаем все, что угодно за деньги. Признаем песню «Ты морячка — я моряк» лучшей песней 20 века и с этой песней на алых устах устремляемся в светлое демократическое бесцензурное будущее. Так, что ли?

 

Гужева:

 

Увы, похоже, что на сегодня это именно так и есть. Ну, таково  ближайшее (надеюсь, только ближайшее) будущее. Вот если бы можно было как-то разграничить полезное и бесполезное творчество, и в соответствии со степенью его полезности печатать его плоды за счет государства, а «малополезное» за счет автора… Но этого не будет, наверное, никогда. И несмотря на весь мой оптимизм, думаю, мы до этого светлого будущего не доживем.

 

Эф:

 

Да не об этом речь — разграничить не разграничить, выправить хотя бы очевидные несуразности.  Я , например, собрал десяток поэтических сборников, где откровенная глупость соседствует с дремучим невежеством. Уж если такой зуд у авторов быть изданным, пусть выходит под каким-то определенным грифом.

 

 

Гужева:

 

Это что-то по типу номинации за самое плохое кино. Нереально. Кто же захочет изначально издаваться под таким грифом. Ведь кино сначала вышло, а уж потом его признали самым плохим. Опять же - это задача цензуры.

 

Эф:

 

Кино- искусство технологическое, и я бы советовал режиссерам крепко думать перед тем как снимать, но дорогие и уважаемые мои друзья — столько всего безОбразного выплеснулось на улицы… Грамотно построенную фразу с трудом уже одолевают многие публичные персонажи.  Я уже не говорю об изящной и лаконичной. Лично мое мнение -на сегодня нужна «прополка.»

 

Гужева:

 

Я обратила внимание, сегодня многие издающиеся книжки, особенно стихов, имеют в издательских данных строчку - издано в авторской редакции. Тем самым издающая сторона снимает с себя всякую ответственность как раз за то, на что вы сетуете. А «прополка» - это и есть работа редактора. И она необходима.

 

Эф:

 

Абсолютно с вами согласен. А как выживать издательствам- это вопрос другой. И без помощи государства его не решить. Все-таки государство главный заказчик на пропаганду своей идеологии, и его в первую очередь это должно интересовать, и очень хочется, чтобы вопрос, по которому мы сегодня вопием,   был услышан. Понимаете — люди уже путают больницу  Мечникова с таблицей Менделеева, как выражаются днепропетровские острословы. Мне кажется, начни мы хоть, что-то делать в этом направлении, уже будет лучше. Ведь песни слушать нельзя категорически.

 

Гужева:

 

Я вообще современных песен не слушаю, уши не хотят это слышать, душа противится воспринимать. Ни слов, ни мелодии, ни голосов исполнителей. Да и эстраду я не люблю. Другое дело авторская песня. Там синтез мелодии, текста и исполнения.  Здесь хорош именно синтез, а каждая составная в отдельности едва ли могла бы существовать, кроме стихов, конечно. А в эстраде и не поймешь, ради чего песня создается - нечего выделить, все одинаково серо.

 

Эф:

 

А я слушаю. Все надеюсь на проблеск. Но проблеска пока нет. К примеру, замечательная певица Таисия Повалий поет песню «…Одолжила, одолжила,   сильно голову вскружило…» И поет девушка в образе, и старается, но подумать о чем поет — недосуг. Одолжить парня у подруги, это, видите ли, обычное дело. Не знаю, не знаю.  Свингерство, прости Господи. Музыканты вообще внесли большой вклад в дебилизацию всей страны. Им, видите ли, нужны поющиеся слоги. Слов должно быть мало и так далее. Сами уже ваяют тексты. Оплатить хорошую поэзию жадничают.

 

    Гужева:

 

Я не берусь утверждать, что всегда происходит именно так, наверное, бывает и иначе. То, о чем говорите вы - это пример так называемой «массовой культуры». Она, увы, сейчас заменила, особенно для молодежи, всю прочую.

 

Эф:

 

Понимаете, в своем первозданном виде поэзия и музыка были единым целым. Хотя сказано:  «Вначале было слово…» Встречались мне комментарии, что не «слово», а звук. Но как бы там ни было , слово очень важный инструмент, а я уверен, что самый важный, и поэты самое большое достояние государств.  Позволю себе поспорить с уважаемым В. А. Коротичем, который в «Бульваре» высказал мысль, что в сытых странах интерес к поэзии всегда был низким, и получается это как бы критерий. Не сытостью, мне кажется, нужно измерять любовь к поэзии. Мы перестали понимать слово, перестали ему доверять.  А зачем?  посмотрел  в «Феншуй»  и все о’кей.  А поэзия между тем имеет терапевтический эффект.  Не зря Библия и другие священные книги человечества написаны стихами.

 

Гужева:

 

Возможно, и в словах Коротича есть зерно истины. Ведь и русская поговорка гласит: сытое брюхо к ученью глухо. А хорошая поэзия требует работы мысли, сотворчества, эмоции.

 

 

 

Эф:

 

Видите ли,   если упрощенно пересказать идею спасения душ, то она выглядит следующим образом:  поскольку существует творец всего, то ему интересны натуры творческие для сотворчества, а поскольку созидание немыслимо без любви, и получается — любите и творите. Допускаю, что есть атеисты, и для них эти аргументы пустой звук. Вот для них и поэзия пустой звук.  Эдакое жующее племя. Копящие и коптящие, и смрад творящие. Они ли маяки?

 

Гужева:

 

За что же вы так атеистов? Среди них немало умных, тонких, прекрасно чувствующих в том числе и поэзию людей.  Как сделать так, чтобы хорошая поэзия дошла до читателя, как сделать так, чтобы песни писали на стоящие стихи, а не тексты - этого нам придумать так, похоже, и не удалось. Да и не нам одним, увы. Ведь попытки предпринимаются - и газетные рубрики типа «Творчество наших читателей», и другие. Только, наверное, мало этого.

 

Эф:

 

Раз мы уже зашли в нашем диалоге достаточно далеко, скажу следующее: На земле всегда был заговор против поэтов. Во все века их преследовали и распинали. Помните, у Высоцкого: « А в 33 Христу —он был поэт…» естественно, «гвозди в руки».  И так во все века.  Поэт всегда очень опасен. Уничтожение поэтов обычное дело для власть имущих. Только сегодня их метод уничтожения самый изощренный — потакание графоманству, безвкусице и всякого рода духовным и телесным извращениям. И все это лишь для того, чтоб иметь самый теплый санузел в мире и скушать самую большую котлету. Их ничего не останавливает на этом пути. Они придумали национальные интересы и необходимость за них проливать кровь (не свою) и прочие политесы… Простите за резкость, но я не думаю, что у вас есть основания мне возражать. Настоящая поэзия им мешает.

 

Гужева:

 

Вы снова уходите в сторону от темы. Конечно, возражать вышесказанному я не буду, но это отклонение от темы поддерживать не хочу. Итак, что вы можете предложить для того, чтобы хорошие стихи могли чаще появляться перед глазами тех, для кого они пишутся.

 

 

 

Эф:

 

Да, пожалуйста: Все газеты публикуют по одному стихотворению в номере. Лучшие определяются читателями. Назначается приличная премия плюс выпуск сборника стихов победителей. Мероприятие должно подаваться красиво. Неплохо бы придумать финальный, скажем, на Новый год тур с песнями, танцами.

 

Гужева:

 

Идея неплохая, но с танцами - это на любителя.

 

Эф:

 

Я имею в виду нечто концертное,   для удовольствия уважаемой публики. Так нынче воспринимается культура. Не можем мы не брать во внимание реалий сего дня. Хотел прокомментировать пару сборников поэз, да передумал. В основном бредок. Вышли правда в прошлом году  и этом «метелики» Тищенко В. Н. Замечательный сборник Павлоградского литературного общества имени Н. Шутя и наконец-то я познакомился в полном объеме с Василием Стусом. Послушайте, а ведь это уже не мало! Стус, кстати, солнце украинской поэзии. Совершенно потрясающий! Лично для меня самое сильное откровение за последние годы.  Тищенко В.Н.  поэт от Бога, не принятый ни в один из союзов писателей Днепропетровска. Грустно и смешно.  А вы говорите реформы и демократия…

Прошу вас господа, высказаться по этому поводу.

 

Категория записи: Искусство и культура

11 Марта 2011 в 15:27

Истории Бубо-кана (продолжение)

                    Молитва Бай Пенчо

 

 Бай-Пенчо стоял в кухне на коленях. Даже коврик не подстилил, потому что серъезный подход у него ко всему. К молитвам он прибегал редко, но если ему все таки случалось прибегать, то делал он это с максимальной аскезой. Он не запрещал себе, скажем выпить рюмку, другую ракийки или выкурить трубку самосада.

— Как же так. Бай-Пенчу, почему вы перед молитвой курите, а вдруг к вам спустятся ангелы для разговора, а вы с запахом?! — Не

понимал я.

—Ей! Валотка, ти балшой, но простак. Думаешь у ангелы нет парфум. Он пабризгает и я буду пахнут, как майски роза. Ни ета праблеми. Никакой проблеми нету. Главнии искринну надо бить, — объяснял он.

—И ракийка тоже? — не здавался я.

—В перву очерет. Ракийка она от солнцу сила бирет. Ее всегда надо уважит. Ти такой балшой малчик, а такие вапроси задаёшь. Ей! — удивлялся он, — ут солнцу вся сила на земля и у чилавэк и у фасол и у ракийка. Тебе эсли сила нада пей ракийка.

 Это было вчера. А сегодня он стоял на коленях и раздумывал с чего молитву начать. Годков ему уже 91. Всю свою сознательную жизнь он прожил атеистом не воинствующим, конечно, но все-таки...

-А, так это в предверии Великого Суда ему захотелось на всякий случай извиниться перед творцом и искупителем,   - скажете вы. Умный читатель отреагирует: «Ну и Слава Богу, хоть так», но я вобще с другой стороны вижу эту ситуацию — просто вы плохо знаете Бай-Пенчу. Он бы не испугался горячей сковородки в аду, тем более ему до сих пор не верится, что Господу будет приятно наблюдать за этим. Сковордку он выбрасывал из догмата совсем. Читать он Библию не читал, потому, что читать не научился — турки, войны, коммунисты, теперь демократы помешали,   но от людей он многое из Библии слышал и потому считал себя христианином. Еще причина не маловажная — в пику туркам. А наиболее его подкупает тот факт, что Христос за грехи его уже расплатился.

— Э нет  дорогой и уважаемый Бай-Пенчу, заплатить то заплатил, но дело в том, что каждый наш грех это как гвоздь в тело Христово и мы с грехами своими выступаем как палачи Христа, прости Господи и помилуй нас грешных. Хотелось курить, но Бай-Пенчу в этот раз выдержит не курить во время молитвы. Выдержит еще и с гаком… Потому, что помощь ему от Господа нужна. В принципе кому она не нужна?

Он неумело перекрестился и застенчиво, но молитву таки начал: «Дарагой Господи! Я прашу сигодня тибья с просьбу и прошу тибья, буд любезни… Ни харашо получаится, буд  любезни никуда не годную».

Он почесал затылок, шмыгнул носом и заплакал. Молитва не получалась, а помощь нужна немедлено иначе… Попробую передать вам суть его переживаний, пока он сформулирует молитву. Его любимая внучка ВЕРИЧЬКА второго дня плачет и слезы остановить не может. В субботу она пришла домой усталая, разбитая, но маленько выпившая. Весь день помогала подруге своей на  даче. Зойка, подружка ее еще с утра пятницы уехала на дачу, для обжить ее хоть не много к  Веричькиному приезду. Все любят нашу ВЕРИЧЬКУ, потому что душа-человек, таких уже не выпускают. Я ее называю «Пеницилин» из-за этих ее замечательных качеств. Провести с Веричькой девишник большая удача. Столько доброты и соучастия в этом человеке… Иные  годами  подкармливались ее лучистой энергией и ничего — от нее не убывало, более того она становилась еще лучистей.

Хорошо поздней весной на дачах. И весна к тому же рання удалась.  Девченки чайку попили, творожку поели и завели свои бесконечные

беседы.

- Слыш-ка, Вер, а у меня Агамемнон, сортир роет. Хи-хи. Холостой. Почти, что молодой. Газеты читает. Подшивку «ТРУДа» за 69 год,   читать же больше нечего. Умеренно пьющий. За вчера выпил всего одну бутылку коньяка и правда еще бутылку водки и баклагу пива. Но был трезв и целый день копал», - хихикнула Зойка.

- А ты что на весь поселок сортир роешь? – спросила Верка.

- С чего ты взяла, - удивилась Зойка.

-Здоровый мужик, тем более Агамемнон, за  целый день столько сортиров должен нарыть огорода не хватит. А почему Агамемнон-то?  - поинтересовалась Верка.

-Дак гальюны он людям на дачах роет. Вот и прозвали. Люди у нас на язык и расправу быстрые, сама знаешь. Зойка встала, потянулась до хруста, - «Ну чё, пошли покажу уж, Агамемнона-то. Слыш ка, Вер… А самой небось интересно хоть одним глазком на мужика глянуть? А»!  Она хихикнула и начала заворачивать Агамемнону снедь с «выпью».  «Выпью» в этом кругу именовались все спиртные напитки.   Я это к тому, чтоб больше не кавычить эту выпь проклятую.   Агамемнон  оказался на редкость гладким и противным малым. Он вальяжно расположился на травке под грушей и степенно выпивал и закусывал рыбным балыком.

- Туалет копать это што…, а ни што! Вот фундамент под гипермаркет копать вот это да… — многозначительно рассуждал он. Возможно он и дальше бы развивал эту мысль, но Верка все обломала. Еще бы за полтора дня Агамемнон выкопал максимум ведро земли. Странно было Верке наблюдать, как он гордый такой, не опускаясь до обьяснений удалялся  во свояси, обидевшись.

—Козел  твой Агамемнон. Ладно сами выкопаем. Она взяла лопату и начала энергично копать. К вечеру им с Зойкой опускали в яму лестницу. Сортир был выкопан на славу, правда Зойка  все равно переживала за Агамемнона.  Я знаю...,   может причина вовсе и не в туалете. С Веркой они выпь употребили понемножку и на маршрутку.

—Ты, Вер извини, что так вышло. Не отдохнула ты у меня, а только намучилась. Наверное больше ко мне не придешь? – плакалась Зойка.

—Еще чего, туалет выкопала, а не попользовась. Вот установишь все, приеду и обязательно попользуюсь.  Да и отдохнула я на славу. Так что зря не переживай, — успокаивала Верка подругу.

   На завтра ее ждали большие хлопоты. У Даньки последний звонок и хоть давно у нее все наглажено и приготовлено, но не пройтись еще раз утюгом она не может. Потом надо заскочить и взять у родственников видеокамеру для заснять это памятное событие.  Хорошо, хоть дедушка ее, Бай Пенчо ничего не упустит, напомнит, подскажет, поможет.  Больше словом, но зря люди снисходительно относятся к помощи словом. Верка, как раз и не относится к таким. Любит она своего деда и рада, что есть он у нее. А дед тот вообще в ней души не чает. И живет  так долго для того, чтоб ВЕРИЧЬКЕ своей дорогой помогать. Как заговорятся они бывало и не заметят, как и утро наступило. Верке на работу, а ничего – бодрая она и еще бы поговорила. Они были из категории тех  людей, которым нравится и они умеют жить большими семьями. У Верки как на зло семьи не получилось. И красивая, и не ленивая, и умная. Последнее наверное и помешало ее семейному счастью.    Данька был дома. Они с Бай Пенчо приготовили ужин и ждали Верку.

—Здорово мужики! Принимайте сумки, — Данька подхватил их и унес на кухню,   а Бай Пенчо без поцеловать свою внучку не может и шагу ступить.  Поцеловал. Уже в одинадцатом часу ночи они поужинали. Бай Пенчо по старой болгарской привычке кислым молоком, а молодежь, имеется ввиду Данька, скушал восемь котлет и наверное штучки четыре отбивнушек размером с солдатскую пилотку. Особого впечатления на него это не произвело и если б ему не напоминать, что он уже поужинал  все можно было бы повторить сначала. Занятия всеми видами спорта, а баскетболом и фехтованием на  достаточно высоком уровне требовали немалых энергетических затрат, поэтому все у него сгорало, как в топке: быстро и без особой копоти.  Верка принялась

звонить родственникам за видеокамеру на завтра. Мужики допивали чай. Вдруг Бай Пенчо заметил, как у Верки мелко задрожал подбородок и из  красивых глаз ее по щекам полились слезы.

—ВЕРИЧЬКА, какво случилось? – встревожился он. Путая болгарские и русские слова он начал утешать ее еще не зная причин этих слез. —Не дают камеру… Боятся, что Данька ее поломает, - всхлипывала Верка, - А времени найти у кого-нибудь другую уже нет. Не передать словами, как обидно ей было за этот жлобский поступок. Она старалась сделать для родственников все, что только могла. Не жалела для них ни сил, ни средств и вот такая благодарность в ответ. Слезы и обида душили ее. Гитару они вспомнили. Лет десять назад она купила Даньке гитару и пристроила его к учителю. На первых порах Данька занимался с удовольствием, но когда подрос энтузиазму поубавилось. Плюс начался спорт и к гитаре он прикасался редко. Верке все таки не хотелось, чтоб он совсем ее забросил, тем более у него не плохо получалось. Когда гитара дома, так он нет-нет да и брал ее в руки, а если ее не будет вовсе..? Родственникам она предложила брать ее всегда, когда она им понадобиться, а им хотелось навсегда и они затаили на нее обиду и по видимому решили расквитаться таким образом видеокамерой. Хотя  камера нужна на один вечер, а гитару они хотели навсегда. Гитара была хорошая, и когда еще Верка смогла б купить такую же неизвестно. Верка проплакала всю ночь. На последний звонок собрала остаток сил, чтоб провести его без  слез. Но это у неё  не получилось. И дело даже не в том, что плачут родители на таких мероприятиях от того, что дети быстро выросли,   у Верки и эту причину отобрали. Теперь для поплакать у неё другая причина и глушит первую. И кто помог её обрести? Родственники! Для которых она ой как немало сделала… И как теперь поддержистало проблемой.

На вечере она подсела к первой Данькиной учительнице и проплакали они все мероприятие. У Татьяны Даниловны были свои  переживания. Директор школы велел не приглашать ее на выпускной вечер – у нее, видите ли плохой характер, как кажется ему. А вот детям так не кажется. Верка, например, вспомнила такой случай еще когда Данька в первый класс ходил. В школьном туалете во время перемены Данька с одноклассником устроили бои на шпагах, в качестве которых выступали туалетные ершики. Результат боя отражали стены. Татьяна Даниловна остановила это кровопролитное побоище, заставила рыцарей вымыть стены, потом руки и уже после этого хорошенько все обдумать в углу. Дома Данька рыдал не переставая и причиной этому послужили не то, что его заставили мыть стены и стоять в углу, а: « Татьяна Даниловна меня больше любить не будет… у-у-у..!» Все кто начинал школу у нее с директором категорически  не согласны и разговор с ним по этому поводу еще впереди.    Наконец молитва у Бай Пенчо сложилась:

«Господи! Боже! Помоги ВЕРИЧЬКЕ найти силу простить наши глупи и не разумний родственники. Научи директор школа пригласит на випускной ветчер первыя учителка, очен прошу тибья дорогой Бог. Кто же кроме тебья паможит ету»…

 

                                              Юрган

 

Сегодня над Юрганом взошло семь звёзд. А слева ещё четыре мерцали со вчерашнего дня. Чолпан взял дрель и отправился сверлить дно.  Такая у него судьба. Кумран назначил его на эту должность и вот уже 34-й дождь Чолпан сверлит дно. Свёрла ему поставляет старый Хакосю. Он сам их изготавливает из дождя и молитвы, старый, но умелый Хакосю. И дырки от его свёрел получаются на заглядение. Ровненькие,   с гладкыми краями. Старый Хакосю всегда приходит смотреть как Чолпан сверлит дыры его свёрлами. Он и его старая жена Анхлы давно поселились на Юргане, с тех пор прошло 98 дождей. Они хорошо помнят каждый дождь. С каждым дождём приходили гимны и они их пели.

 

 Иметь про запас один или несколько гимнов.  Гимны хранились в дырах, которые сверлил Чолпан. В каждый дождь ему удавалось высверлить две дыры. 68 дыр он уже высверлил, а ведь каждый гимн нуждается в дыре. Старый Хакосю сказал, что будет на Юргане 100 дождей. А дальше его ждут в Трапеции. Там ещё всё только начинается.  Высокий пюпитр сложил свои полномочия и сдал оставшиеся гимны в рейхканцелярию, где маленький Йотка сложил их в большую коробку.  В Трапеции катастрофически не хватало дыр. На юкомаше их тоже не было. Только старый Хакосю знал и умел их делать. На Юргане он научил этому Чолпана. Сделал запас свёрел 200 штук, рассказал Чолпану, как делать свёрла и терпеливо ждал прихода ещё двух дождей. Дождей все не было и не было.  Магистры и пюпитры огнедышащих  знаков не давали дождя. На холодный и хмурый Юрган надвигались  годы без гимнов. Среди работающих на блоке коктсоктфоэ сложилось твёрдое убеждение что Йотка, как главный сохранитель верховных гимнов злоупотребил своим положением и принёс их целый ящик своей ветренной жене Клисьме. Второй дождь она незаконно распевала лучшие из них.  Иначе откуда у неё такой блеск в глазах, позволяющий видеть без энергетических клипс. Не заряженные гимнами они бесполезны в этой зоне. Однако употребляющие гимны напрямую, без обработки в отделе юнионсерверчук рисковали потерять не только способность видеть, но и насвистывать легкие арии, без которых считать себя ариями в высшей степени неосмотрительно. Пред ставьте себе – идёт к примеру арий с очередной синтезации пожеланий и проходя мимо дважды продвинутых камеонцев не насвистывает легкие арии. Во первых штопор не отштопорит тротуар для прошествия, во вторых старший Периметр камеонцев не включит главный пюпитр. А без него ни выброса утешных шлаков, ни улыбок по четвергам, ни любимых па. Все с большой надеждой ждали решения Анхлы. То что она была женою Чолпана не было основным её занятием. главная её обязанность была насидеть в дырах, которые высверливал Чолпан, хорошие гнёзда и подсказать ему точный расчёт свёрел и ручных дрелей. В этих вопросах ей не было равных уже много дождей.  30 дождей назад ещё была надежда на Стервистию, но надеждам не суждено было сбыться. Разменяла красавица Стервистия, свой талант на заезжего Мудиара. По этой причине Анхлы не смогла уйти на центральной склад помощником домокара, к большому удовольствию Чолпана. Ситуация обострялась ещё тем, что время частых дождей прошло. Всё теперь зависело от главного гимнохранителя и ещё более от его верного гимнописца. Сегодня как раз был четверг. Чолпан и Анхлы должны обменяться улыбками. Старший камеонец Педатр выдал Чолпану две улыбки. Лучшую он завернул в активную оболочку, посыпал тальком и положил её Чолпан за пазуху.  Её он отдаст Анхлы.

-Прячешь, - спросил Педатр.

-Да нет. Просто Анхлы любит улыбку с тальком. Так привыкла.

-Да, Анхлы у тебя особенная женщина. А 20 дождей назад она была ещё лучше. А как она ловила шаровые молнии…  О! Это было зрелище, - Педатр даже зажмурил глаза от удовольствия. Чолпан тоже вспомнил как Анхлы собирала молнии в трёхлитровую банку и захлопывала капроновой крышкой. Жаль молнии исчезли. Не помогло даже то, что Величайший магистр занёс их в Глубинную скрижалевую книгу. Люди всё равно их собирали. Йотка придумал дерьмашину, с помощью которой шровые молнии по большому интегралу превращались в улыбки. А только они согревали людей на Юргане. И ещё гимны. Тут уж никто ничего не мог поделать. Написать хороший гимн занятие не простое. Во-первых без дождя и улыбки не получается ни у кого. И хорошо ещё то,   что Йотка придумал машину «Самат-2», с помощью которой люди ели один раз в жизни. К большому огорчению после этого стали исчезать улыбки. Сначала одна, потом две и так далее. Вместе с ними пропали и дожди. А это потянуло за собой ещё ряд печальных устроений. Трудно без улыбки репродуцироваться. Во всяком случае у Чолпана с Анхлы этого не получилось. Да и остальные на Юргане не могли похвастать наличием детей.  В соседнем центурионе 14 дождей назад один ребёнок родился. По этому случаю был дан большой феерверк. Ребёнок однако не прожил и одного дождя. Потребовались гимны из резева высокого магистра, чтоб успокоить людей и на Укичкумуре,   и на Круаютале, и на Юргане. Но следы той скорби ещё не изжиты. И напрасно сосцы Анхлы так стойки, а кожа так гладка. С печалью осматривал Чолпан каждый вечер свою любимую Анхлы. Никакого движения в его организме не происходило.  Каждый четверг они с Анхлы ждали чуда. Но его пока не происходило.  И дождя уже все заждались. Всё таки в дождь мужчины были игривее.  Предчувствие говорило, что сегодняшний день необычный. Сердце приятно болело. Это было так необычно. Чолпан даже не доложил об этом Йотке. Как приятна была боль!  Ему не хотелось с ней расставаться. Анхлы он конечно расскажет о ней. Вот наконец и их капсула.  Совсем недавно они сделали в ней ремонт. Анхлы завела в капсуле дерево. Смешное такое дерево. Из тех ещё прапрадавних лет,   когда по слухам жили мамонты и люди не знали назначения гимнов, болели, спали и ели… Ха-ха… У люка его ждала Анхлы. Что-то необычное было в этом. Она улыбалась, а в руках держала непонятный предмет.

-Смотри, Чолпан, яблоко! Наше дерево дало яблоко! Его можно есть! -Как?! То самое яблоко?

-Наверное. Давай попробуем! 

-Давай попробуем. Плохо мы никому не сделаем. Он взял плод, откусил и вернул его Анхлы. Анхлы тоже откусила. Боже, как приятно им стало.  Чолпан закрыл люк, достал из-за пазухи улыбку для Анхлы и вдруг почувствовал, что-то такое необычное в организме… Быстро сбросил комбинезон №у12. И они с Анхлы увидели такое о чём на Юргане уже бесконечное количество дождей никто  даже не рассказывал. Чолпан прильнул к Анхлы, снял с неё комбинезон и даже без Йоткиных слащавых улыбок они рассмеялись от души.  Ко всему по крыше капсулы застучал дождь. Но чтобы там снаружи ни происходило сверлить дыры для гимнов они сегодня не пойдут.

Категория записи: Искусство и культура

10 Марта 2011 в 15:14

Истории Бубо-кана (продолжение)

                                 День победы

 

 

Даник и Лиза посмотрев кино о партизанах вдруг поняли какие героические у них были прабабушка и прадедушка, форма которых с орденами и наградными планками всегда висели в шкафу. Дети слушали военные песни и живо их обсуждали:

Ты, Лиза, знаешь почему «отряд не заметил  потери бойца»?

-   Спросил  Даник.

Знаю. Потому что «яблочко-песню пел до конца» догадалась Лиза

Нет не потому, - возразил Даник.

А тогда почему? - заинтересовалась Лиза.

Потому что боец был малявкой. Вот я уже большой партизант и меня бы заметили сразу.

А я еще большая партизантка и меня бы заметили.

Да и тебя бы заметили, подтвер-

дил Даник.

Мы бы с тобой  разведывали бы все и нашим бы помогали правда же, — радовался Даник

Правда. А я бы еще медсестеркой после разведки была бы -похвалилась Лиза.

А я бы на рации ту-ту-ту по мобилке передавал и на парашюте бы летал.(Даник)

О ты на парашюте! Я тоже хочу на парашюте  и вылечивать

наших раненых солдатов.(Лиза)

—А я еще на танке и на коне и опять на парашюте и по мобилке на рацию ту-ту-ту-ту. И потом из пулемета как бах-бах!(Даник)

Я тоже хочу на танке на коне и на парашюте и на мобилке

и раненых вылечивать.(Лиза)

—А из пулемета ты что не хочешь?

— спросил Даник

—Хочу из пулемета.(Лиза)

А девочкам нельзя(Даник)

Льзя! Льзя! Анку-пулеметчицу видел, как она с Чапаем на коне и с пулемотом? - показывала на фотографию Лиза.

Да видел. А у Чапая какие усы видела?(Даник)

Видела.(Лиза)

—У меня тоже такие будут.(Даник)

—И у меня.(Лиза)

—У девченок усы не бывают.(Даник)

—Ага! Хитренький какой, зато у нас раненым бинты перевязываем.(Лиза)

—Давай будем готовиться в партизанский лес густой. (Даник)

Давай, а как надо готовиться?(Лиза)

     Берем танки, самолеты, пистолеты, автоматы, ты возьмешь бинты.

Будешь меня перевязывать и начнем приготовляться к войнушке.

Дети достают из коробки с игрушками все необходимые партизанские вещи. Лиза перевязывает Данику голову через глаз. Одевают прадедушкин и прабабушкин кителя с орденами. Даник ко всему  намыливает дудушкиным помазком будущие усы и бороду, передает по мобилке важные сведения и стреляет при этом со всех видов оружия. Лиза в прабабушкином кителе изображает самолет и танк. К победе они прискакивают на деревянных лошадках с возгласами:

-Ура мы победили! Победа за нами!

Неожиданно кто-то звонит в дверь. Лиза, как старшая девочка пошла открывать. Но дверь открылась без ее помощи. старший брат Егорка с одноклассником Гришей пришли с «утренника» посвященного дню Победы. Второй  класс это уже не шутка!

        Че малявки в войнушку што ли игрете? Снисходительно заметил он. Возможно даже некоторая не брежность присутствовала  в его вопросе.

        Ага. — подтвердила Лиза.

        А он кто? Спросил Егорка показывая на Даника.

        Он наш разведчик и шпион геройский на коне, - ввела в курс дела только, что попавших на эту войну Егорку и Гришу Лиза. Гриша надо сказать ей нравился, как военный командир.

     А мы тогда будем наши «Неуловимые мстители» , — предупредил Егорка — по нам не стрелять. И,   совершив резкий прыжок за телевизор, Егорка и Гриша начали бомбить врага из минометов. Дождавшись     такого подкрепления наша победа была уже не за горами. Не могли наши ее упустить.  В ход пошла тяжелая артелерия и канонада  выплеснулась на  улицы.

  Из соседних открытых окон она тоже неслась и не умолкала. День Победы как никак! 

 

 

                                        Флейта

 

 

Случилась сия славна история в не столь отдаленные времена. Все участники этих событий пребывают в полном здравии и я к ним с почтением и величайшим благоговением мысленно возвращаюсь.   Охотно поделюсь своими воспоминаниями со всеми кто пожелает меня выслушать. С этим правда у нас большая напряженка. Нынче все говорят и никто никого не слушает. А если случится такому быть, что кто-то и выслушает кого-то, то оказывается только для того, чтоб не пропустить конец рассказа и резко начать свое повествование абсолютно не заботясь об отреагировать на уже рассказанное. Беспрерывные говорунцы.  Страшно позвонить по телефону. За свой счет приходится выслушивать бесконечные мелодрамы. От этих диких времен и племен Гера убегал из славного Днепропетровска  в не менее славную  Балаклаву. Эдакий баклажанный поступок совершаса! Кому-то может показаться слишком пафосно представляется данный частный случай, но позвольте, господа, с вами не согласится. Видели ли вы, господа, небо над Крымом? Не помните... Над Крымом нет неба, над Крымом небеса! А в горной долине Бог играет на флейте. Четыре года Гера нас зовет послушать, как Бог играет в Крыму на флейте. То у нас времени нет, то денег, но в этот год мы таки собрались и поехали с Герой в Крым, слушать, как  Бог играет на флейте. Поскольку мотивированы мы были по максимуму, ни о чем другом нам не думалось и не замечалось. Шутка ли... Путь проходил через горы.

Мы навьюченные крымским „Портвейном” упрямо достигали искомой долины. А вот и она. Чудное место! Такая пастораль, плакать хочется. В долинке уютно  примостилась старая весовая станция времен коллективного хозяйствования. Побеленная. Окошечко даже не разбито. Турник никто еще не сдал в металлолом. Еще мы были людьми не доросли до технологий, еще мы совсем не такие демократы, каковыми станем потом и турник по этому не украден. В долине ни души. Мы чудесным образом расположились на живописной лужайке, растелили скатерть, выложили наши замечательные закуски на неё, выпили по граненому портвешка и стали ждать музыку Небес. Она не заставила себя долго ждать. Звучала дествительно флейта. Не берусь судить, правильно ли извлекались аккорды, но мы все были потрясены и Гера в том числе. Пять лет он слушает эту музыку, а привыкнуть не может. Я ужаснулся, как грешен я,  лежу здесь в траве, и для меня звучит  музыка сфер! Флейта то удалялась, то приближалась. Слезы лились у нас ручьем. Не понимаю как, но мы осмелились в такой момент еще по стакану портвешка хватануть. Вдруг в долине появился старый болгарcкий дедушка Бай Пенчо с козой.

-   Добре дошли в наших краях, поприветствовал он.

-   Воистину дошли, дорогой и уважаемый Бай Пенчо, - ответили мы.

– Разрешите угостить вас дорогой Бай Пенчо стаканчиком портвешка, - предложили мы.

       Воистину Господь велик и он увидел мою жажду и послал этих юношей с вином. Пошли им, Господи, много здоровья и удачи, - согласился он. Выпив с нами стаканчик-другой вина и угостив нас отличной козьей брынзой он дал нам такой совет:

—слушать турник хорошо, когда ветер есть и регулировочные дырки в трубе не забиты, вот тогда он аж завывает. А сегодня погода будет не ветренная и услышите вы мало чего.

— Ни фига себе Флейта! – переглянулись мы и Гера в том числе.

 

                            Выбор Васёны

 

Все у нас, как всегда,   получается до некоторой степени не не всегда по-типичному сценарию.  Некую особливость свою и мы в мир привносим. И кто знает хорошо это или плохо.

Дед Измаил выдавал внучку свою, Васёну,   в замуж. Рыба иваси, в качестве калыма, была его непременным условием. Иваси рыба, конечно, знатная и редкая. Люди о ней говорятзное, я же могу заметить, что простипома будет покруче, но полюбилась деду Измаилу иваси. Дочь свою в честь неё на звал. Первый раз он попробовал ее еще во времена Татарбунарского востания. Угостила  одна кукона. Бади Фаня звали ее. Сигуранца (румынская такая тайная и гадкая полиция на манер нашего кагебе) тут тоже приложила руку. Она изловляла деда Измаила, старого болгарского хайдутена, где только могла и тот был вынужден уехать из Букурешти в Татарбунар. Так хитроумно запутывать следы, как их путал дед Измаил редко кто умел. Из Татарбунар он скрылся к нам в Днепропетровск. К тому времени, когда я его встретил он был навеселе. Иваси от Тихомира он получил, сто гривен ему дали за проголосовать за  конкретного кандидата и так получалось, что нагрянули замечательные выходные...  Плюс ко всему выборы  уже сегодня. Президента выбираем елы-палы!  Тихомир, жених Васены вот-вот должон зайти за  всеми на выборы. А все это Васёна и мать ее, она же дочь деда Измаила Елена и естественно дед Измаил. Васена с матерью болеют за Януковича, дед Измаил  наоборот за Юлю  Пока не было Тихомира счет был два один в пользу Януковича, но в тот момент, когда появлялся Тихомир это получалось как гол в наши ворота  и счет становился два два ибо Тихомир, как и дед Измаил болел за Юлю. Дед увидел его вчера в померанчевом шарфике. По правде сказать сам дед выбрать  желал бы Симоненка, но продал свой голос за сто гривен вообще неведомо кому и уже со вчерашнего вечера был на веселе. Как увидел у Тихомира померанчевый шарфик так и начал веселиться. Ни Васёна, ни дочка этого еще не знал и подозревать не смели.  Дед предвкушал будущее их удивление.  Такой знатный жених! Что ты! Об эфтим только мечтать возможно. И богат, и при деле, и с высшим образованием, и что немаловажно высок, блондин, голубоглаз и заходит дурак в оранжевом шарфике... Теща взяла руками горячую сковородку и глазом не моргнула, дед Измаил от удовольствия аж крякнул. Васёна потеряла на время дар речи и секунды две молчала. Наконец она произнесла:

—Ты чего это дед расхрякался тут с утра, пройти не даешь?

— Икаю я. Видать Юля, как будущий президент про  миня  вспоминаэ, - с улыбкой ответил дед.

— Ты бы Тишо, снял шарфик, от жары задохнешься, - заметила теща. Под тяжелыми взглядами тещи и не весты Тихомир разоблачался. Дед  Измаил благодушествовал, - Какой удачный момент, - казалось ему.

— Он же,   морда болгарская, из Черновцов, конечно же  за Юлю, —мелькнуло в женских головах. Они переглянулись и не сговариваясь удалились на кухню, оставив Тихомира с дедом Измаилом.

— Так мам..., я под проедлогом выйти за хлебом пойду и проголосую, а ты в это время задержи этих бандеровцев, отвлеки их чем-нибудь. Приду и ты незаметно пойдешь проголосуешь, а я им головы поморочу до самого закрытия участков. Там трошки, там трошки так и пройдет наш Янык.

­— Нет ну  ты смотри, каков зятек! померанч задрипанный, — негодовала теща.

—Ты мамцю не забыла, шо это жених мой дорогой и разлюбимый, с укоризиной напомнила ей дочь.

—Та помню я, помню. Ничего, дай срок переагитируем. Ты тогда не слишком и торопись. Прими ванну, попричесывайся, попримеряй фату, затяни c выборами до обеда. Мужики после обеда не очень-то и охочи по ним шастать. Таков план действий выработали мама с дочерью. План этот необходимо было исполнять всей прогрессивно мыслящей части населения. Ибо предстояла нешуточная борьба с национализмом, а он, национализм, не дал спокойной жизни ни одному хутору на земли где б он не заводился. Рушились хутора и государства от национализма. Если кто-нибудь вам укажет на Германию, он будет прав: еще неизвестно каких высот достигла бы Германия не случись там коричневой чумы. А наверное ж покруче Америки была б Германия. Как думаете? А? Чванство, национальная узколобость, откровенный дебилизм, вот что сопровождает непомерную тягу к арийской исключительности. Хотел  бы я посмотреть на чистого украинца в наше время. Особенно степной ее части. Как бы козаки... В горах на коне не особенно наказакуешь-то. А на степном просторе столько племен и народов проскакало туда-сюда, что об национальной чистоте какой-то мифической и говорить не приходится. Тут быть бы живу. А ежели б  не породили украинцы Великую Российскую империю,   и сегодняшней незалэжной Украины не было бы. И этож мы, болгары, скромно пока по этому поводу не высказывались ещё. А сказать нам есть чего. По большому счету богатые да умные формируют и внедряют разного рода страны, взгляды, идеологии, религии. Им абы воевали люди. Регулируется  вопрос народонаселения это во-первых, а во-вторых и это значительно важнее можно на этом постоянно греть руки.  Это пока  Васена принимает ванну, я позволил себе посвятить вас в некоторые моменты особого устройства нашего мироздания. А так мне никакого дела нет ни до политики, ни до политиков.

   Дед Измаил играл с Тихомиром в нарды. „Короткую” он бесславно продул „марсом” и „коксом, а в „длинной”  надеялся на реванш.

-Два  два шоб не болела голова, — коментировал  свой ход дед Измаил

-Шешу беши ходим пеши, - отвечал на ход деда Измаила Тихомир. Из ванной вышла распаренная Васена. Только облизнулся Тихомир.

-Зайка моя, давай сходим проголосуем и уже как надо отметим нашу любовь. Я вот тебе подарок принес, - и протянул Васёне красивую коробочку, — ты загляни в нее, - подначивал он. Васёна схватила ее и убежала к маме на кухню, кокетливо взмахнув полами халатика. Через мгновение из кухни раздался радостный крик, еще через мгновение раздался и второй. Потом оба крика перешли в подвывание. И это естественно..! Обручалка из белого золота с брилиантом в цельный карат поблескивала на мизинце Васены. Замуж предстоял нешуточный. Если уже и брилианты в ход пошли.

—Ты видишь, шо за наши голоса стали давать? Подожди и не то еще будет, пусть он тебе еще купит дубленку, дорогую шубу и пусть в конце-концов свозит тебя в Болград или Арцыз летом,   – мечтательно предложила мама

—Пусть, - согласилась Васёна,

  — я позволю ему это сделать, какие бы трудности не стояли передо мной. Счастливые они рассмеялись. Васена особенно была рада этому подарку, заметил таки Тихомир ее выбор и главное с размером точно угадал. Она и не подозревала, какую важную роль здесь сыграла ее мама. Она ежедневно в течении двух месяцев пилила зятька за эту обручалку и успокоилась только тогда, когда он скрипя сердцем выложил ей на стол девять тысяч баксов.

-Берите мама, сказал он, и смотрите осторожно не подавитесь, мне для вашей дочки ничего не жалко, но прошу запомнить я очень бедный олигарх. Теща сама лично купила это колечко и принесла ему в коробочке для торжественного вручения с квитанцией об оплате. Собственно вся одежда и подарки соответствующие такому случаю также безропотно была оплачены Тихомиром. Даже подарок молодым от деда с мамой невесты в пять тысяч долларов. Нельзя сказать, что не за что. Есть и даже очень. Во-первых Васена, по всем болгарским правилам, девственница в свои 20 лет, о чем она уведомила Тихомира. И если тот пожелает она согласна, на ритуальную дефлорацию. Для некоторых мужчин это еще важно, хотя большинство уже давно не обращает внимание на сей момент. Только не Тихомир. Так это только во-первых. А есть еще во-вторых и третьих... Во-вторых Васена еще не целовалась с мальчиками. А это уже как гром среди ясного неба. Это примерно выглядит как буд-то вы пошли на базар покупать яблоки, а там продаются одни надкушенные. А если девственница целое яблочко-то! А если еще и не целованная это уже вообще кердык всему! Вот такой кердык и попался Тихомиру.

Два четыре всё прыкрасно в этим мыре, — походил дед Измаил.

—Три три носа подотри, — отвечал Тихомир.

—У вас от тых три три вже велыка дирка довжна буть, - заметил дед Измаил

—Есть в нас дирка и свысток, вам дамо ищо марсок! – подло хихикнул Тихомир.

—Сегодни нє мий день. Мабуть надо горло промочыть, потому шодырынчыть. Е в тришечкы вынця- треба выпыть гоп-ця-ця, — дед уже окончательно перешел на поэзию и ломаный русско-украинско-болгарский диалект. И повсему будет это продолжатся еще долго.

—Измаил Суворович, а может винцо это баловство, может нам стоит обратить сурьезное внимание на  „Хортицу”  с черносливом, если нет  ракийки, она вполне для лечебных целей годится. Пока наши женщины примеряют шляпки, — предложил Тихомир.

—Згоден я на чернослыв

   Аби хто мени налыв.

—Вы бы потише дед, бо кругом одни Дантесы ходят

И плохую речь заводят, — неожиданно для себя перешел на поэзию и Тихомир.

—Котинце ты мой, котичек! Какую ты мне красотуличку-покупулечку купил и приобрел! Мой самый лучший котичек на земле! –причитала благодарная Васёна.

—Яко хрен на корабле, — завершил фразу дед Измаил. Только подошедшая, Васёна, будучи не курсе об поэтических упражнениях была крайне удивленна. А уж когда дед и Тихомир прыснули от смеха даже слегка испугалась.

—Вы чё в самом деле? – поинтересовалась она, — поехали..?

—За спелымы гарехамы, - отрапортовал Тихомир.

—Вас без поллитра не поймешь, - заметила она.

    — Не задушишь не убьешь – соглашался дед Измаил.

    —Так когда же ты нальёшь, - вопрошал Тихомир.

—Просто свынська молодежь, выпалила Васёна и расхохоталась

—Пойду за хлебом, - попыталась она побыть серъезной,

—Не сорься с небом, - ответил Тихомир. И пошла Васена за хлебом. По пути проголосовала за Яныка, часа два поболталась по  „секонд-хенду” ради  любопытства. Тихомир называл эти с позволения сказать торговые точки „Западло”. Зашла к подружке похвастаться обручалкой так часа четыре и убила. Когда посмотрела на часы было уже начало четвертого. Пора и маменьку сменить на посту.    Дома мужики были в самом разгаре.

—Шесть шесть есть на грудях наших шерсть, торжественно провозглашал дед  Измаил. Фортуна повернулась к нему лицом и он потихонечку начал  ее замечать и отыгрываться.

—Один один опять сукин сын, - не унывал Тихомир.

—сходила ли ты за хлебом  Дездемона? – торжественно вопросил он  Васёну.

—Не Яго ж тебе его принесет, конечно сходила, - ответила она.

—И что можно расчитывать на обед? – Тихомир даже облизнулся.

—Доця я сбегаю  к Марие Афанасьевне за лаврушкой, а ты тут накрывай потихоньку, - мама была уже одета и с паспортом во внутреннем кармане пальто на всякий случай.

—Хорошо мамочка, - женщины многозначительно переглянулись, вы надеюсь тоже понимаете почему.

—Пять пять бабку ягудку опьять, - радовался дед.

—три два, жалко  в мэнэ их нэма, — не унывал Тихомир. Он был из той категории людей которые не огорчались из-за проигрыша. Тем более выпитые с дедом две бутылки любимой

„Хортицы”  располагали больше к песнопению и стихосложению, чем к обидам. Васёна принесла еще бутылочку и луканки с брынзочкой подрезала, пока суть да дело и теща лаврушки принесет. В девятом часу вечера она и принесла. Турнир давно закончился и пьяненькие мужики мирно похрапывали на диване.

Спят? – спросила мама.

—Спят, слава Богу! – кивнула Васёна.

—Некоторые бдят, - раздался голос Тихомира, - вы на выборы собираетесь или нет? А то пролетит наш кандидат, - продолжил он.

—А кто это наш кандидат?- задалась вопросом Васёна.

—Кто, кто... Янык, - вдруг ответил Тихомир.

—Как так Янык? А шарфик померанчевый какого лешего ты тогда  одел? – спросила теща.

  —На работе в нарды проиграл и придется теперь неделю его носить, - удрученно ответил он и неуверенно встал с дивана. Расплылись в улыбке Васёна и теща, да как расцеловали они своего ненаглядного котинце, да как взяли его под белы рученьки, да как отвели на избирательный участочек, где и проголосовал он как надо и живут теперь с Васёной душа в душу. И дай им Бог здоровья.  

Категория записи: Искусство и культура

9 Марта 2011 в 21:46

Истории Бубо-кана

                                    Шапокляк

        Взрыднуло Отечество

        От горя и сухостоя,

         Но мы за Отечество

         Выпьем стоя.

         Оно нам родимое,

         Но не как пятно

         Другого нам не дано.

Это продукт предыдущей ночи. Пошел третий год, как господин Цвиркало пустился в поэты. По такому случаю пора уже какой-нибудь баблотворительный фонд учинить. Вступая в один из многочисленных союзов писателев он представил 8000 стихотворных изделий в папках. Каждое изделие представляло собой значительное произведение…За это время от него сбежало две жены и четыре любовницы. Не вынесли ежедневных декламаций. Дурьё оно и есть дурьё. Женщины… Последняя, правда, задержалась. Оказалось - не слышит. Вернее, умеет не слышать. Это к той части, где мы могли бы с вами побеседовать об опыте. Правда постигают это не ранее 50-ти лет. Вам же еще далеко. Но вы, я вижу, уже кое-что понимаете… Не так ли? Итак господин Цвиркало. Могущественная организация в которой он работал с поэтическим уклоном и в этом вопросе была не на последних ролях. Есть! Есть хорошие поэты-кагебешики.

У Родины дым идет из щелей.

Жарют яичницу на Родине моей.

Утром и вечером жарют ее.

Кушают иногда мумие.

Хлеба и газу у нас маловато

И с другими продуктами тоже

                                   жидковато.

 Вот и жарют яичницу,

Чтобы покушать ее

 И голод проклятый унять,

 А потом уже Родиной управлять.

Написание стихотворений не самая легкая из задач,   есть задача и посложнее – слушать их. Калерия Эдуардовна, последняя на сегодняшний день, гражданская жена Степана Тимофеевича наиболее искусна в этом вопросе. Сказывается, конечно, ее общая образованность, наличие дипломов и работа в школе, где она преподает изобразительное искусство. Ее конек -  лепка.

   Лепишь ты разную утварь,

   Гражданская моя жена,

   От темна до темна,

   А я смотрю на твои тарелки

   И тоже делаю всякие поделки,

   Но у меня плохо выходит.

    Леплю, леплю я, а солнце уже

                                         заходит,

    А ничего хорошего не выходит.

Так откликнулся на таланты  Калерии Васильевны Степан Тимофеевич. Что и говорить – крут мужик и мудёр. Не чета нам. Умеет и тонко подметить, и точно высказаться За что и полюби              ла его Калерия.

-  Ты, Степушка, не огорчайся. Не наделил тебя создатель талантом лепки, зато стихов ты вон сколько напридумывал, -успокаивала она его.

- Сам  гимнописец Михалков принял тебя во всемирную организацию   литераторов под своим общим руководством, -продолжила она. Надо сказать, действительно Степану Тимофеевичу было привезено и вручено одно такое красное удостоверение на расширенном заседании местного союза писателей. Председатель союза Чудский-Озеров  произнес прочувствованную речь по этому случаю и крепко пожал руку Степану Тимофеевичу. Тот развернулся по военному вполоборота, лицом к залу, приставил удостоверение к груди и отчеканил: «Служу мировой литературе»! И под громкие аплодисменты аудитории торжественно уселся в первом ряду. Даже после падения коммунистической партии он не переставал быть в авангарде, высоко неся ум, честь и совесть нашей эпохи.  

-Ты бы, Степушка, сочинил для моего утренника сюжетец. Стишками бы..А? – плаксиво попросила Калерия Васильевна.

-В каком ракурсе, я извиняюсь это вам надо? Написать стихов или более длинные вещи? – с энтузиазмом откликнулся Степан Тимофеевич.

-Ну, я не знаю. На утреннике каждому преподавателю необходимо представить свой предмет. Это может быть сценка, или песенка, или спектаклик такой, небольшой. Чтоб было весело. – как могла, объсняла Калерия Васильевна.

-Вот, мне кажется, я должна выйти, такая! В шляпе, как у старухи Шапокляк. И только раз, раз, раз… И представила. Вот как мне кажется надо это сделать.

-Хм… Шляпу надо с пером и розой! Будет полный апофеоз, а за стишками для деток надо тебе сходить к Кафтанову. Я по партийной линии умею. Боюсь по детской напартачу. – развел руками Степан Тимофеевич. Пару слов о Кафтанове: бесарабский болгарин, известный литератор, как говорится, в узких кругах. Человек почти среднего роста. Написал две детские книжки и даже опубликовал. Большая часть его литературных произведений читателю пока неизвестна. К нему и направилась Калерия Васильевна. Она изложила ему просьбу и свое видение творческой стороны дела.

-Ну что вы, дорогуша, прямо сразу и Шапокляк! Все-таки вы педагог. Нет, это категорически не пойдет. Вы зайдите часиков эдак через пять. Какие ни какие соображения  я вам представлю, - Кафтанов уже завелся, а в таком состоянии ему лучше находиться одному. Часа через два сценарий был готов.

       Сила искусства.

(Сценарий детского утренника )

30 минут до начала первого урока. На сцене  cиммитирован школьный двор. Во двор врывается рыжий первоклассник с рогаткой и песенкой:

   Я как Рембо сильный очень

   Кто со мной сразиться хочет?

   Я отдал  свою тетрадку,

   За китайскую рогатку.

   Разобью сейчас окошко,

   В нем, как раз, уселась кошка.

Прицеливается и разбивает специально заготовленное окошко. Звон разбитого стекла. Радостный гогот рыжего хулигана. Падает и котенок. И тоже разбивается. Это детям должно понравиться… Входит маленькая рыженькая первоклашка. Вся в слезах. Плачет и поет грустную песенку:            

      Я плачу, как ребенок

      Разбился мой котенок

      Он был моей копилкой

      И верным другом был.

      А кто-то злой и гадкий

      Наверно из рогатки

      Прицелился в котенка

       И убил.

                         

Она продолжает плакать. Хулиган прячет рогатку за пазуху и поднимает  с пола фрагменты котенка. Пытается их соеденить. Ничего  не получается. Он пытается успокоить малышку. Появляется  учительница с заранее заготовленной глиной. И под ее песенку ребята  вместе с учительницей лепят котенка на  глазах  изумленной школьной общественности.

       Не надо плакать, дети,

        Не надо слезы лить,

        А лучше будем вместе

        Котеночка лепить.

         Вот котенку глазки,

         Вот котенку ушки,

         Чтобы слушал сказки                                                                          

          Как и все игрушки.

                                                             

 Счастливая девочка перестает плакать. Пристыженный мальчик незаметно выбрасывает рогатку в урну.

-Гениально!- Похвалила Калерия Васильевна, - Просто  гениально! Я ваша должница, господин Кафтанов.

-Пепельницу слепите мне авторскую. Допустимы любые ваши фантазии, только не в ущерб функциональности, - попросил Кафтанов, - Ну и расскажете мне потом, как прошла акция. И стал Кафтанов ждать субботы, ибо в субботу должно состояться то, ради чего он так творчески напрягался. Вот прошла суббота, воскресенье, еще одна суббота, а Калерии Эдуардовны все не было и не было. Недели через две заглянула к Кафтанову дочь Калерии Эдуардовны Натэла.

-Читала, читала  я ваши гениальные стишки для деток. Мне понравились, - сообщила она.

-А детям? – спросил Кафтанов.

-Детям тоже, тем более мама их представила в костюме старухи Шапокляк…

   Всякие бывают старухи.

   И на них бывают прорухи.

   Натворят чепухи

    И говорят, что это слухи.

    Такие они старухи.

Так господин Цвиркало подытожил прожившее. А поэты,   они такие – подытоживают, замечают, формулируют.

                             

Жизнь — тельняшка.

В нашем городе, слава творцу, остались еще несколько знаковых заведений, которые дают нам возможность ощущать свою индивидуальность в сегодняшнем мире. Ракеты — это святое, о чем говорить, «Петровка», дым которой вошел в крылатое выражение, «Карлаганка», «ДМЕТИ», где учатся хорошие дети, строительный институт, давший городу плеяду мэров и зодчих. Почил в бозе техникум автоматики и телемеханики, в котором учился почетный житель города Днепропетровска Иосиф Кобзон. Профиль этого учебного заведения  самый что ни на есть востребованный на сегодня. Думаю, господа позарились на выгодное его расположение. Ну не нужна же нам в самом деле целая таможенная академия.

Впрочем вопрос не о ней. Прошу меня простить, если  какое-нибудь значительное предприятие я не вспомню в сем своем опусе, мне просто хочется высказаться по некоторым нашим общим вопросам. Дорогие мои земляки, так вышло, что мы с вами в одно время проживаем на планете земля и как раз в нашем замечательном городе и есть у нас одна общая забота — оставить нашим детям город красивым, чистым и удобным для проживания. Надо сказать, у нас это не всегда получается . Мешают революции, войны и прочее. Об этом прочем и хочется поговорить.

Причиной к разговору послужило общение с интересным молодым человеком, 26 лет от роду. Преподаватель «Флотилии юных моряков и речников» Андрей Булгарин. Внешне он никак  не тянул на  преподавателя, тем большим было мое удивление и восхищение. Преподает он четвертый год и каждый новый учебный год он начинает одинаково:

  «Дорогие дети, вы попали в самое лучшее учебное заведение. Мы научим вас быть мужчинами, которые умеют вязать и развязывать  узлы, а в жизни их предостаточно. Первый узел, который вы научитесь вязать, будет галстук, потому, что вы обязательно должны быть джентльменами!»  После этих слов я уже не мог не задержаться для подробной беседы. В этом году в июне был юбилей со дня основания флотилии, но прошел он без пафоса, хотя для молодых матросов торжественность сего момента могла бы и выделиться среди будней и выходных — это если мы хотим иметь детей, которые любят Родину, а мы этого может и не хотим. Мы может еще и не знаем чего хотеть. Как бы там ни было, 40 летие славная дата, и я поздравляю весь коллектив с юбилеем и желаю ему выстоять в это непростое время, не растерять традиций и всегда иметь не менее семи футов под килем.

Раз уж такая беседа завязывается, спрашиваю конкретно и в лоб: «А скажите-ка мне, уважаемый Андрей Игоревич, это же какого «ради для» ваша флотилия нужна нашей Родине?»

—Нужна! И еще как нужна! В нашей стране немалая акватория и труда для моряков в ней предостаточно. Это во-первых, а во-вторых, дети у нас получают очень хорошее образование и воспитание. Историю флота и историю страны мы изучаем наглядно. Вот, дети, Севастополь, вот, дети, Одесса по правому борту, а вот, дети, остров Змеиный. И все с подробным рассказом и с заходом в эти города, бухты и т.д. В каком учебном заведении дети могут получить эти знания? А нигде, кроме как у нас. При СССР у нас были сотни флотилий для юных мореходов и каждый год выпускались, по крайней мере в нашей, до 1000 человек граммотных рулевых сигнальщиков, мотористов, электриков, а сегодня во всей Украине не больше 10 флотилий влачат жалкое существование. Не более 5 процентов от необходимого финансирования, и крутятся преподаватели, как белки в колесе, чтоб хоть как-то компенсировать недостаток соляры, которую выдают на полчаса ходу. Если в спортзале нет душа и не работает туалет, это еще возможно отнести на счет спартанского воспитания, то недостаточное финансирование на техническую подготовку может сказаться и с весьма печальными последствиями в будущем. И очень обидно за форму. Все-таки тельняшка для мальчишки важный момент — а нет формы! Продают ее нам за дорого, на всем хотят нагреть руки наши господа коммерсанты. Не раз уже пытались отобрать учебный корпус (ау! техникум автоматики и телемеханики) базу и т.д. Пока держимся и настроены стоять насмерть вместе с юнгами. Дети у нас спортивные и здоровые. Умеют и кашу приготовить, и юшку и за словом в карман не полезут, и старших научены уважать, и главное Родину любить. Все праздники в городе  и те, которые проходят на воде, и большей частью на суше — всё наши дети, чтоб вам, земляки, было и приятно, и красиво. И у памятника боевой славы вахту отстоять для них не в тягость — знают наши дети, что это все необходимо для Родины нашей, для славы ее и чести. А Родина — она когда-нибудь проснется и выдаст и соляры, и форму и современное учебное оборудование. Мы во всяком случае в это верим. У нас могли бы отдохнуть на каникулах и пройти хороший курс молодого моряка тысячи мальчишек под руководством преподавательского состава. Мы бы научили их как минимум завязывать галстуки и любить нашу многострадальную Родину.

Я пристыженный молчал и ком, подкативший к горлу, мешал произнести мои малозначительные извинения за бестактно заданный вопрос. Есть в нашем городе предприятия, которые характеризуют наш славный город.  Школа юных флотоводцев — главное из них.

                                            БЕРЕЗКА

Надька не могла уснуть. Шел второй час после полуночи. Для такой дисциплинированной и не отягощенной семейными обязательствами  женщины это не было нормой. Она ворочалась. Пыталась сосчитать до пятисот после 50 сбивалась и пару раз начинала заново. Прием примитивный да и не помогал он в этот раз. Вчера она и до пяти не успела сосчитать, как уснула, а сегодня никак. И рука ни с того ни с сего разболелась.

— Неужели подагра? — подумала она, — могла б и стороной обойти. У мамки вроде такого не было и у папки, а у деда с бабкой и подавно. Мне то за что? А вероятно за Флацова, — мелькнуло в голове. Ну нет, за этого товарища так рука разболеться не могла. Она

встала с постели и пошла к холодильнику. Аппарат местной анастезии был, как  всегда хорошо затоварен: колбаски трех сортов пару кг. всегда,   штук 70 котлеток, хороший кусок осетринки. И т. д и т. п. Конфеток, пирожков, пирожных всех мастей и народов, творожку и сырку — короче любую болезнь можно одолеть с такими препаратами. А поскольку к сорока годам болело все, что только может болеть Надька и набрала килограмм 120 при росте 167 см. При этом женского очарования она не утратила. Да какое там утратила —приобрела! Для начала нужно только представить себе ее грудь. Необыкновенно красивой формы, а по пышности переходит все границы,   даже границы воображения. Место, где могли бы быть вторые 90 из параметров кутюрье у нее просто фантастическое! Мечта вуайериста! И извините моя тоже.  Умничка и добрейший человек. Как жаль, что у нее разболелась рука. Я готов свою предложить, только бы ей не болело. Она откусила бисквит и ахнула. Рука уже не просто ныла, а дергало ее добряче. Надька взвыла, отбросив бисквит. Ей почему-то вспомнилась березка, посаженная отцом при ее рождении. Сестричкой ее называла. Ухаживала за ней, разговаривала, делилась секретами девичьими. И березка за 40 то лет выросла у калитки на загляденье! Надька остро затосковала.  Этот отпуск она провела не у родителей, а банально на южном берегу Крыма. Могла б выкроить денек другой и съездить к родителям, но нет — чего-то  ей такое показалось, буд-то бы грядут  кануны большой и романтической любви и отпуск  она провела на море.  Снова заныла рука. Третий час ночи, обратится за помощью проблематично по ряду причин. В том числе и финансовых.  Вой помогает мало. Для того чтоб как-то отвлечься она пустилась в воспоминания. Вот она на первом курсе техникума, и должен придти ее первый ухажер и ждет она его под березкой. Березка почему-то грустит и плачет. Защемило сердце одновременно с рукой.  Инстинктивно она набрала номер родительского телефона. Трубку сняла мама:

— Алё, цэ хто? Донечка, це ты?

— Я мамо. Не можу заснуты бо болыть рука. Вы мени, мамо, выбачтэ, що я цей рик не прыихала до вас у видпудайте ий  мои прывитання.

— Добре донечку пиду спогляну я на твою сестрычку. И передзвоню тоби. Что-то маму в просьбе дочери заставило отнестись к этому серьезно. Она вышла на крыльцо, посмотрела на березку и ахнула… Ветку березки  защемило калиткой. Кинулась мать к калитке и мигом  освободила ветку. И то ли почудилось ей, то ли и вправду услышала она вздох облегчения своей дорогой донечки….

Категория записи: Искусство и культура