верба

Отправить ссылку другу

Делай, что должно, и будь, что будет.

Календарь

« Ноябрь 2014  
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

164 вопрос дня   168 вопрос дня   170 вопрос дня   174 вопрос дня   175 вопрос дня   181 вопрос дня   182 вопрос дня   186 вопрос дня   191 вопрос дня   195 вопрос дня   196 вопрос дня   197 вопрос дня   198 вопрос дня   204 вопрос дня   206 вопрос дня   209 вопрос дня   210 вопрос дня   221 вопрос дня   227 вопрос дня   231 вопрос дня   237 вопрос дня   238 вопрос дня   249 вопрос дня   267 вопрос дня   292 вопрос дня   312 вопрос дня   323 вопрос дня   361 вопрос дня   382 вопрос дня   460 вопрос дня   489 вопрос дня   492 вопрос дня   495 вопрос дня   500 вопрос дня   614 вопрос дня   769 вопрос дня   вера молитва чудо   весна   Весна надежда земля цветы красота   война   Высоцкий стихи   дружба   жена и любовница   женщина   жизнь   зима весна снег чудо   измена   интернет любовь жена   Ирония судьбы   кино   кошки   лето цветы красота   любовь   любовь и предательство   любовь песни шансон смерть   любовь семья муж жена предательство   любовь счастье охрененное   люди   люди звери человек общество тоска   мужчина   музыка   мыши люди война   общество   одиночество   одиночество женщина хрень какая-то   ОЛИГАРХИ   Оскар кино звезды Голливуд   отдых жизнь эх!   отношения   отношения любовь люди   память   песни шансон   праздник любовь грусть   природа жизнь люди и мыши   путешествие юмор блат очередь регистрация   работа   разве это жизнь?   ревность   родители дети любовь   родители дети любовь смерть   свой почерк   своочь   святотатство   святыня   семья   смерть   стихи поэт любовь   счастье красота и т.д.   тест   траур взрыв Тольятти   Тюльпаны   фальшивка   фигня   фИНАНСОВЫЙ КРИЗИС   Футбол победа   характер личность тест   человек   ЧИНОВНИКИ   юмор   ёклмн  

20 Сентября 2009 в 19:32

Веркина миссия

Дверь с треском распахнулась, саданула ручкой по стене, обвалив кусок побелки. Что-то загрохотало, зазвенело, должно быть, завалился шкаф с рабочей одеждой. Он перегораживал коридор на две половины. Первая, вроде парадного входа в хатку. Здесь лежал на полу вытертый коврик, стояла полочка для обуви. А вторую половину использовали как кладовую для хранения всяких ненужных вещей. Тут примостилось старое кресло с порванной обивкой, Раскорячился сколоченный наспех стеллаж для пустых банок, громоздились коробки, набитые вышедшим из моды тряпьем. Носить нельзя, а выбросить жалко. Каждый раз, возвращаясь домой в подпитии, Федор то дверцу у шкафа вывернет, то ручку с мясом вырвет. А теперь вот и вовсе завалил. Вера уронила нож, и он с тихим плеском утонул в кастрюльке с начищенной картошкой. Вытирая мокрые ладошки о фартук, она выглянула в коридорчик. Так и есть. Федор всем своим могучим телом навалился на злополучный шкаф, тот, не выдержав напора, рухнул на стеллаж с банками. Так они и лежали в коридорчике рядком: шкаф - на стеллаже, Федор – рядом. Кожаная куртка мужа покрылась подсохшей коркой грязи. Видно, по дороге домой Федор успел поваляться в луже. Мокрые полурасстегнутые брюки сползли, обнажив солидное брюшко. Вера молча перешагнула через распростертое тело мужа, закрыла входную дверь на замок. Взяла с кресла маленькую подушку-думку, подложила под голову мужа, погасила свет и вернулась на кухню.
 
За годы семейной жизни любовь Федора выпить как-то незаметно переросла в неуправляемую страсть. Вера сначала злилась, скандалила, потом только плакала, жалея себя, потом плакала, жалея Федора. Но жалеть мужа она начала не сразу. Как-то, когда казалось все – больше нет сил терпеть! - задумала Вера уходить от мужа. В тот день шла она мимо церкви и сама не поняла, зачем, но зашла. Словно сами ноги привели. В Бога-то она не то, чтобы верила, а так, как все. Яйца на Пасху красила, да если приснится отец или мать умершие, сходит на следующий день в церковь, поставит свечку. Вот и вся вера.
 
Батюшка слезный рассказ Веры выслушал и покачал головой:
 
- Беда у мужа. А ты его в беде оставить хочешь. Грех это. Твой муж – твой крест. Ты сейчас от своего креста избавиться хочешь, облегчение себе сделать. Но тогда твой крест понесут твои дети.
- Нет, у нас детей, батюшка! Бог не дал!
- А ты молись, дочь моя. По молитве твоей, по вере и воздастся.
Вера затуманившимися от слез глазами смотрела, пригорюнившись, на строгое юное лицо молоденького священника и думала: «Легко тебе говорить, а каково жить с пьяницей!» Но от мужа не ушла. А наоборот, как советовал батюшка, начала Федора жалеть. Запал ей все-таки в душу тот разговор, и глаза батюшки, строгие и участливые. Только поначалу не очень получалось жалеть, больше прибить хотелось. Но Вера старалась не замечать безобразий пьяного мужа, перестала ругать его, молча укладывала пьяного Федора спать, молча перестирывала замаранную одежду.
 
- Дура, ты Верка! Ой, дура! - возмущалась единственная Верина подружка Танька. - Ты же жизнь свою под ноги этому алкашу несчастному кладешь. Гони ты его в шею! Ты еще молодая, замуж выйдешь, родишь.
- А Федора куда девать? Он же совсем сопьется без меня. Погибнет.
- Вот дура! Блаженная! - сердилась Танька и уходила, хлопнув дверью.
А Вера купила в церковной лавке икону Божьей Матери «Неупиваемая чаша» и поставила на книжную полочку за стекло. Сейчас, она зашла в комнату, где стояла икона, прислонилась пылающим лбом к прохладному стеклу и заплакала.
 
- Не могу больше! Сил моих нет! Ну, нету моченьки терпеть! Уйду! Зачем я живу с ним? Зачем я вообще живу? Забери ты меня, не могу я больше! Не могу! - Вера уже кричала в голос. Слезы застилали глаза, солоноватым ручейком затекали в рот. Она судорожно сглатывала их, а они все бежали и бежали, словно все горе ее, накопившееся в душе, прорвалось, как река через плотину, чтобы враз излиться горючими слезами.
Печальное лицо Богоматери оказалось совсем близко. Ее воздетые к небу руки выражали безутешную скорбь. Сквозь затуманившееся стекло Вера видела большие тоскующие глаза девы Марии, жалеющие ее, Веру. И показалось вдруг ей: слезинка скатилась по смуглой щеке Богородицы. Вера сильно зажмурилась, поморгала и приблизила к иконе испуганные глаза. Ну, да! Вот она, слезка! Живая! Дрожащими непослушными руками Вера отодвинула стекло и замерла, пристально вглядываясь в лицо Богоматери. И вдруг совершенно неожиданно для себя легко коснулась губами ее щеки, там, где остался влажный след слезы. Губы ощутили тепло и персиковую бархатистость лика. Почудилось? Живая? Да нет! Не может быть!
 
Утеревшись фартуком, Вера пошмыгала носом, успокаиваясь. На икону она старалась не смотреть. Ее смущал и волновал пристальный взгляд Богородицы. Собравшись духом, Вера осторожно достала икону из-за стекла, машинально ладошкой смахнула пылинки, прижала Богородицу к груди, как ребенка, и побрела в спальню.
- Надо же! Заплакала! - шептала она смущенно, неловко поглаживая икону, - Пожалела меня! Надо же!
Вера, не раздеваясь, прилегла на кровать, по-прежнему прижимая икону к груди. Она держала ее так, как все матери мира держат своих первенцев. Бережно. Она поглаживала ее, нежно касаясь ладошкой картонной изнанки лика. Так мать гладит головенку приникшего к ней ребенка.
- Ты не плачь! - приговаривала она. - Не расстраивайся! Подумаешь! Муж пьяный домой пришел! В первый раз что ли! Я сильная. Я выдержу. Только ты не плачь. Ладно? Я не стОю твоих слез. Кто я такая? Так! Пустышка! Травинка сорная. Так хотела ребеночка. И Федя хотел! Не получилось. Он, может, и пьет потому. Ой, только ты не подумай! Я не упрекаю тебя!
 
Вера отняла икону от груди и испуганно посмотрела на Богородицу. Вздохнула горестно.
- Как же у тебя сердца-то на всех хватает? На всех, на нас. Ой-ой! Ты прости меня! Но вот у тебя есть Сын. Ты знаешь, что это такое, когда есть сын. А я? А я не знаю. Разве ж это правильно? Вот скажи, что мне делать?
Вера с надеждой вгляделась в лицо Богоматери, словно тут же рассчитывая услышать от нее ответ.
- Молчишь...
Она снова прижала икону к груди.
- Вон, счастье мое в коридоре валяется. Пьяное. Батюшка сказал: мой крест. Да я не отказываюсь. Только мне бы понять, чем я провинилась, что такой крест у меня? Я бы исправилась. Правда! Батюшка говорит: жалеть надо. А где же силы взять для жалости? Тут на днях по телевизору показывали детишек бездомных, ну, сироток. У одного пацанчика такие глазенки! Грустные! Прямо запали мне в душу! Вот все во мне перевернули! Слушай, а может, нам ребеночка взять? Ну, пацаненка этого, что в телевизоре был? А? Что скажешь? Может, и Федя пить бросит. Он ведь по молодости знаешь какой был! Ласковый! Добрый! А батюшка говорил, если Господь не дал мне своего ребеночка, значит, надеется, что я сиротке мамой стану. Мол, у бездетных на земле это... как же это слово он назвал?.. забыла я... А! Вспомнила! Миссия! Сироток согревать. Видишь как! Надеется на меня Господь! Может, и в самом деле сиротку взять? Я бы любила его...
 
Вера еще долго шептала, рассказывала, то поглаживая икону, то с надеждою вглядываясь в лицо Богоматери. Она и не заметила, как уснула. И во сне лицо ее, тронутое легкой улыбкой, казалось молодым и счастливым.
 
Она проснулась ранним утром от стука молотка. Значит, Федор уже проспался и делом занялся. Вера улыбнулась, давно она не просыпалась в таком хорошем настроении. И Богоматерь этим замечательным утром смотрела на Веру спокойным мудрым взглядом. Ее воздетые руки, словно благодарили небеса. И Младенец Спаситель улыбался Вере. Быстро поставив икону на место, она перекрестилась и утвердительно кивнула, мол, не волнуйтесь, все путем. Все еще улыбаясь, она выглянула в коридор. Мрачный небритый Федор ремонтировал шкаф. Он хмуро взглянул на жену:
- Ты чего это с иконой легла? Помирать что ль собралась? Ты мне это брось! Чего улыбаешься-то?
Вера подошла к мужу, погладила взлохмаченные редеющие на макушке волосы:
- Федь, а давай ребеночка возьмем из детдома? А?
- Да, делай что хочешь! - сердито отмахнулся муж и отвернулся, но Вера успела заметить, как легкая улыбка тронула его губы.

Категория записи: Любовь и отношения

3 Апреля 2009 в 18:47

Грымза

  

В семье Елены Ивановны беда – сын женился. Не спросив благословения, женился. Просто привел в дом девчонку без роду без племени. Родителей у нее нет, живет с бабушкой. Нищета страшная. Можете себе представить – в этом месте своего рассказа Елена Ивановна всегда закатывает глаза, изображая смесь негодования с удивлением, - эта так называемая жена пришла к нам в дом с ОДНИМ  пакетиком, а в нем пара рваных трусов – и все! А мой Вадик – здесь Елена Ивановна  обязательно утирала слезы – он такой доверчивый, он такой возвышенный. Эта дрянь его женила на себе. Опоила, наверное.

 

Подружки Елены Ивановны сочувственно ахали и сокрушенно осуждали нравы современной молодежи. Получив моральную поддержку, Елена Ивановна вернулась домой в боевом настроении и с ходу объявила самозванке войну. Жестокую войну мелочных придирок. В этой изматывающей битве самолюбий женщины большие мастерицы. Общение с нежеланной невесткой свелось до минимума. В присутствии сына Елена Ивановна  с энтузиазмом вспоминала его школьных подружек, дочерей соседей и друзей, недвусмысленно намекая, какие возможности упустил ненаглядный Вадик, женившись так необдуманно. Когда же сын уходил на работу, Елена Ивановна   принималась за невестку. Кто же так моет полы! Чистый пол – это лицо женщины! Кто же так моет посуду! Чистая посуда – это лицо женщины! Кто же так стирает! Чистое белье – это лицо женщины! Когда семья садилась за стол, Елена Ивановна пускалась в пространные рассуждения о семейном счастье, которые неизменно  сводились к одной простой, как угол дома, мысли: женщина, не умеющая варить борщ, не достойна носить гордое звание жены. Под эти нравоучительные  рассуждения  неумелые борщи, приготовленные невесткой, как-то незаметно поедались.

 

Елена Ивановна  ежедневно проверяла комнату молодоженов: все ли там в порядке, протерта ли пыль, аккуратно ли сложены вещи Вадика в шкафу, нет ли дырочек на носках сына и если находила какой-то непорядок, устраивала истерику с хлопаньем дверей, поеданием сердечных лекарств и рыданиями, транслируемыми из своей спальни на всю квартиру. Надо признать, невестка безропотно исполняла любую прихоть свекрови, старалась угодить. Вставала раньше всех, ложилась – позже. Но Елене Ивановне этого было мало, ей нужно было, чтобы ненавистная девчонка ушла, оставила сына .

 

На день рождения невестки в гости пришла ее бабушка, принесла  букетик астр из собственного палисадника и любимые внучкины пирожки с капустой, только что испеченные, еще горячие. Бабушку полчаса держали на лестнице, пока невестка перемывала пол. Разве могут гости ходить по полу, который так отвратительно вымыт? Это же неприлично! И неприлично ходить в гости без приглашения. На робкие оправдания невестки, что бабушка – не гость, а родной человек, Елена Ивановна изумленно вскинула брови, что должно было означать полную неуместность разговора о каких-то родственных отношениях. Науку вскидывать брови Елена Ивановна освоила в совершенстве. Когда же дошла очередь до пирожков, Елена Ивановна заявила, что не может позволить сыну есть пирожки, приготовленные в антисанитарных условиях и просто напичканных бактериями и микробами. Бабушка сидела ни жива, ни мертва, невестка, опустив пылающее от стыда лицо, кусала губы, сдерживая слезы, а сын, выслушав рассуждения матери о смертельно опасных для его жизни пирожках, пристально глядя матери в глаза,  съел с десяток пирожков, глотая их почти нежеваными. Напрасно Елена Ивановна вскидывала брови и хваталась за сердце, на этот раз не сработало.

 

На следующий день обожаемый Вадик, забрав жену, ушел жить в неблагоустроенную хатку бабушки. Поначалу Елена Ивановна мстительно представляла, как встретит она неразумное дитя, когда, намыкавшись в приймах, сын вернется домой. Но время шло, а сын не возвращался. Не звонил, не приходил,   и – о, ужас! – не поздравил мать с днем рождения. Впервые в жизни не поздравил.

 

Елена Ивановна смертельно оскорбилась и замкнулась. Целыми днями, слоняясь по пустой квартире с правильно вымытыми полами и посудой, она мучительно думала, где совершила ошибку,   что в ее действиях было не так. Она же искренне хотела сыну добра, почему же он так подло с ней поступил? По ночам, ворочаясь от бессонницы, она  тихонько плакала, жалея себя и непутевого сына. Стороной до нее доходили слухи, что невестка родила дочь, вышла на работу в школу, а малышку доглядывает прабабушка.

 

Известие о том, что она стала бабушкой, вызвало в душе Елены Ивановны сумятицу чувств от острой ненависти  к постылой невестке, укравшей сына,   до болезненного любопытства – что же оно там родилось. Украдкой ей удалось посмотреть на внучку. В душе ее шевельнулась зависть, когда она увидела, как  прабабка  нянчит малышку. И тут же мелькнула мысль, как было бы хорошо, если бы у Вадика была другая жена, желанная. Как бы она, Елена Ивановна, любила и пестовала  внучечку! С того дня привычное чувство ненависти к невестке разгорелось с новой силой. Мерзавка не только забрала у Елены Ивановны единственного сына, но и лишила ее любимой внучки. А полюбить ребенка этой девки, так она называла теперь невестку, Елена Ивановна просто не могла. Это было выше ее сил.

 

От постоянных слез и раздирающих сердце дум Елена Ивановна заболела. Она даже ходила к гадалке и просила сделать на сына отворот, чтобы разлюбил он эту девку, одумался и вернулся домой. Гадалка деньги взяла, пообещала помочь, и Елена Ивановна с замиранием сердца стала ждать результата. Весть о том, что невестка умерла родами, застала ее врасплох. О таком замечательном разрешении проблемы она даже мечтать не смела. Теперь-то, наконец, Вадик вернется домой и найдет себе нормальную женщину. Он молод, он еще будет счастлив. Родившегося мальчика можно будет отдать на усыновление, а старшую девочку – в детский дом. Мужчине одному, без женщины, трудно воспитывать детей. Никто Вадика за это не осудит. Елена Ивановна ходила в приподнятом настроении, даже покрасила волосы в другой, эффектный, цвет и изменила прическу. Каждый день она ждала звонка сына, но он не объявлялся. До нее доходили слухи, что сын уж очень убивается по умершей жене. Дурачок! Наконец, устав ждать, Елена Ивановна отправилась за сыном сама. Домой она вернулась потрясенная. Сын встретил ее, как чужую, никак не мог взять в толк, о чем она говорит, и все переспрашивал, как  глухой: «В детский дом? Я не понял, ты предлагаешь отдать Ларочку в детский дом, а Петьку – чужим людям? Я, наверное, не понял…» В его взгляде было что-то такое, что Елена Ивановна почувствовала – разговора не получается. Домой она пришла совсем больная, долго сидела у стола, перебирая в памяти тягостные подробности разговора с сыном.

 

Потянулись тоскливые дни. Вечерами Елена Ивановна листала альбом с фотографиями. Вот Вадик в детском саду на утреннике, а вот он пошел в первый класс. Здесь он, первокурсник,   с ребятами из группы. Смеется беззаботно. А на этой фотографии… Стоп! А кто же это рядом с Вадиком? Елена Ивановна надела очки и присмотрелась. Вот она, разлучница. Стоит рядом с сыном. Улыбается, змея.  Вползла в семью, и радуется. Забывшись, Елена Ивановна продолжала думать о невестке как о живой, и все пыталась понять, чем эта невзрачная нищая девчонка взяла ее сына? Что он нашел в ней? Она с болезненным любопытством вглядывалась в простенькое девичье лицо. Ну, глаза большие, а нос – картошкой, волосенки жиденькие. Господи, да разве ж Вадику такую жену надо было!  

 

Дни шли за днями, складываясь в месяцы. Месяцы - в годы. А сын и не думал возвращаться. Елена Ивановна и плакала, и просила, и в церкви свечку ставила. Не помогло. Тогда, отчаявшись, Елена Ивановна стала умолять мертвую невестку отпустить сына. «Ну, сейчас-то, отдай его мне, - просила она слезно, вглядываясь в фотографию разлучницы, - зачем он тебе теперь-то? Отпусти!» Но не было ей ответа. Девочка на фотографии все также беззаботно улыбалась, словно знала какой-то секрет, неведомый Елене Ивановне.

 

Пошли годы. Елена Ивановна пожелтела, как-то усохла и часто болеет. Когда болезни отпускают,  она приходит на кладбище, где похоронена невестка,   и подолгу сидит на скамеечке у ее могилы, плачет, жалуется на сына, на замучившие  болячки, на бессонницу на то, как пусто и одиноко ей в большой, выдраенной до блеска квартире. Больше Елене Ивановне пожаловаться некому. Невестка с фотографии на памятнике смотрит куда-то вдаль с задумчивой улыбкой. А Елене Ивановне, кажется, что невестка ей сочувствует. Наплакавшись, Елена Ивановна, принимается полоть сорняки, поливает цветы и все говорит, говорит, пересказывая последние городские сплетни и новости. Потом достает нехитрую снедь,   не спеша обедает, и вновь за работу. Надо сирень обрезать, разрослась, анютины глазки пересадить. Так время в заботах и проходит. Управившись, Елена Ивановна собирается домой, крестится, кланяется памятнику.

 

- Ну, прощай, покуда, - со вздохом говорит она. И, помолчав, добавляет тихонько, - дочечка…

 

Категория записи: Семья и дети

16 Марта 2009 в 19:08

Затмевающий солнце

 После работы Витя Огурцов домой не спешил, заглянул в магазин, купил три бутылки пива, хамсички 200 граммов – и мухой домой. Надо было спешить, пока жена не вернулась. А то начнет пилить, на дощечки отдельные строгать:

- Непутевый ты, Огурцов! Навязался на мою голову, обалдуй проклятущий! - и так далее, и тому подобное.

А Вите обидно. Мужик он или нет в самом деле. Машка, конечно, баба неплохая, но никак ей не угодишь. И ест огурцов не так, и зубы у Огурцова не такие, и спит Огурцов неправильно. Нелегко! Совсем Витюня закручинился, только мысль о пиве душу и грела.

Дома, пока туда-сюда, - пивко в морозилку кинул, лучку порезал кружочками, рыбешку на тарелочке разложил, а сам на диван прилег минут на несколько, пока пиво до кондиции не дойдет. Но не вытерпел – откупорил бутылку и хотел по привычке отхлебнуть из горлышка.

А из бутылки вдруг как пыхнет дымом прямо в лицо, но не вонючим, а приятным, как в церкви. Витя аж зажмурился, а когда глаза открыл – ахнул: стоит на столе пышногрудая восточная красавица! Брови дугой! Штанишки прозрачные! Витю аж в жар бросило. А красавица со стола порхнула, в поклоне низком склонилась, ручки молитвенно сложила и говорит:

     - Приказывай, о повелитель!

      - Ты кто? - ошарашенно спросил Витя и на всякий случай ущипнул себя побольнее. Но видение не исчезло, а, соблазнительно вильнув бедрами, промолвило:

      - Я твоя раба. Приказывай, о господин!

       - Так-так...- растерянно сказал Витя, не зная, как вести себя дальше, и машинально открыл другую бутылку. Вновь кухню заволокло ароматным дымом , и на столе закивала кудрявой головкой вторая восточная красавица.

        - Приказывай, о повелитель! - хором сказали красавицы. Витя приосанился. Повелителем его еще ни разу никто не называл. Обалдуем, идиотом, гражданином Огурцовым, а вот повелителем...

         - А что вы умеете делать?

          - Вообще-то немного. Мы еще только учимся, нас сюда на практику послали. Ну, танец живота танцуем, пятки чешем, славим....

           - Во! - обрадовался Витя. - Это пойдет. Приказываю славить!

             - О, многомудрый, превосходящий своею мудростью наимудрейших! О. многохрабрый, превосходящий своею храбростью наихрабрейших!

Витя, закрыв глаза, упивался сладкой речью.

             - О, славный воин, грозный лев, наводящий ужас на врагов! - пели красавицы.

              - У Вити защекотало в носу. Никто никогда не говорил о нем так душевно, даже когда грамоту на работе вручали. Вите захотелось сделать что-нибудь хорошее и светлое. Жаль Машка не слышит...

              - О, ясная луна, затмевающая своим блеском солнце! О прекрасный Огурцов! Огурцов! Огурцов! Проснись, Огурцов!

Витя с трудом открыл глаза и испуганно огляделся. У дивана стояла жена и смотрела на него с презрением:

               - Дрыхнешь, паразит! Ведро не вынес, хлеба не купил!

Не отвечая, Витя кубарем скатился с дивана и ринулся к холодильнику. Дрожащими руками распахнул дверцу: три бутылки пива лежали в морозилке. Мгновенно Витька откупорил бутылки и, отшатнувшись на всякий случай, прикрыл глаза. Но ничего не произошло. Витя потряс бутылки и зачем-то в них подул. Пиво осталось пивом.

Жена презрительно наблюдала за его манипуляциями.

             - Злыдень! - сплюнула она в сердцах. - Алкаш проклятущий! Навязался на мою голову! Убоище бестолковое!

Витя Огурцов медленно опустился на стул и заплакал, раскачиваясь и постанывая, как от зубной боли. Ему было безумно жаль себя и того счастливого короткого сна, где он был многомудрым повелителем, затмевающим солнце.

 

Категория записи: Любовь и отношения

23 Декабря 2008 в 17:53

Приблуда

Общий  семейный приговор вынесла старшая дочь – Сонька.  Замуж по вредности характера и большим  претензиям к женихам она так и не вышла, и  к тридцати годам превратилась в желчную  мужененавистницу.  Этакая язва желудка, мужской кошмар во плоти. 

 

- Приблуда. – сказала, как припечатала.  Младшая дочь,   Юля, смешливая толстушка, одобрительно усмехнулась. Мать промолчала. Но по ее угрюмому лицу было ясно, что невестка и ей не понравилась.  А что тут могло понравиться?!  Единственный сын, опора и надежда, сходил в армию, и привез оттуда жену.  И у этой, так называемой жены, ни отца с матерью, ни денег. Ничегошеньки.  То ли в детдоме росла, то ли  по родне мыкалась.  Ничего не известно. Толик отмалчивается, да отшучивается, мол, не журись, мать, наживем свое богатство.  Вот и поговори с ним, с оболтусом. Кого привел в семью? Может, она воровка какая, аферистка. Мало ли их сейчас развелось!

 

Варвара Никитична, с тех пор, как Приблуда в доме появилась, ни одной ночи не спала. Вполглаза дремала. Все ждала какой-нибудь каверзы от новоявленной родственницы:  когда она по шкафам шарить начнет.  А дочери еще и подзуживают, мол, ты бы, мать,   ценные вещи  по родне б попрятала. Мало ли чего! Шубы, там, золотишко. А то в одно прекрасное утро проснемся, а барахлишко-то тю-тю! А уж Толику плешь проели за месяц: кого в дом привел!  Где твои глаза были? Ни кожи, ни рожи!

 

Но делать нечего, жить надо. Стали жить и Приблуду на место ставить.  Дом богатый, огорода тридцать соток, три кабанчика в сажке, птицы – так вообще не считано.  Всю работу, хоть сутки пластайся, не переработаешь. Но Приблуда не жаловалась. И полола, и у кабанчиков управлялась, и готовила, и убиралась в доме.  Старалась свекрови угодить. Да только если не лежит материнское сердце, хоть ты  золотом  выстелись, а все не так, все плохо будет.  Нежеланной невестке она, изнывая от досады,  в первый же день сказала, как отрезала:

 

- Зови меня по имени-отчеству. Так лучше будет.  Дочери у меня уже есть, а ты, как ни старайся,   роднее дочек не станешь.

 

С тех пор Приблуда ее Варварой Никитичной и величала.  А сама мать невестку никак не называла. Надо было что-то сделать или сказать. Так и говорила: «Надо сделать». И все. Нечего потакать. Зато золовушки  нелюбой родственнице спуску не давали. Каждое лыко в строку вставляли.  Иной раз мать вынуждена была и придержать  расходившихся дочерей.  Не потому, что жалела Приблуду, а потому что порядок должен быть в доме, а не скандалы. Тем более девка-то работящей оказалась. Хваталась за все.  Не лодырька. Сама себе не признаваясь, мать постепенно оттаивала. 

 

Может, и наладилась бы жизнь постепенно, да только Толик загулял.

Да и какой мужик выдержит, если  ему с утра до ночи  в два голоса дудят:  на ком женился, да на ком женился.  А тут Сонька познакомила-таки его с какой-то подружкой, ну и завертелось, закрутилось. Золовки торжествовали победу: ну, теперь-то ненавистная Приблуда уберется.  Мать отмалчивалась, а Приблуда делала вид, что ничего не случилось, только  словно усохла вся, одни глазищи остались. Тоскливые.  И вдруг, как гром среди ясного неба, две новости: Приблуда  ждет ребенка, а Толик с ней разводится.

 

- Не бывать этому, - сказала мать Толику. Я тебе ее в жены не сватала. Но раз женился, живи! Нечего кобелевать. Вон, отцом скоро будешь. Порушишь семью, сгоню из дома и знать тебя не желаю. А  Шурка здесь жить будет.

 

Первый раз за все время мать назвала Приблуду по имени. Сестры онемели. Толик взъерепенился, мол, я мужик, мне и решать.  Только мать руки в бока уперла и засмеялась: «Какой ты мужик?!  Ты пока только -  брюки. Вот родишь ребенка, да вырастешь его, ума ему дашь, в люди выведешь, вот тогда и мужиком называйся!»

 

Мать никогда за словом в карман не лазила.  Но и  Толик весь в матушку! Если что задумал – все! Ушел из дома. А Шурка осталась.  И через положенное время родила  девочку.  И назвала ее Варюшкой. Мать когда узнала, ничего не сказала. Но видно было, что ей это радостно.  Внешне в доме ничего не изменилось, только Толик  забыл дорогу домой. Обиделся. Мать, конечно, тоже переживала, но  виду не показывала.  А внучку полюбила.  Баловала ее, подарки покупала, сладости. А вот Шурке, видно, так и не простила, что сына через нее лишилась. Но никогда ни словом, ни половинкой не попрекнула ее.

 

Прошло десять лет.  Сестры повыходили замуж, и в большом доме остались они втроем: мать, Шурка и Варюшка.  Толик завербовался  и уехал с новой женой на север.  А  к Шурке стал подбивать клинышки один военный в отставке.  Серьезный такой мужчина, постарше ее.  Он с женой разошелся, квартиру ей оставил, а сам в общежитии жил.  Работал, пенсию получал, словом, жених  серьезный, положительный.  Шурке он тоже понравился, но куда она его привела бы? К свекрови?! Объяснила ему все популярно, прощения попросила и выставила. А он не будь дураком  - на поклон к  матери пришел. Так, мол, и так, Варвара Никитична, люблю я Шуру, жить без нее не могу.

 

А у матери ни один мускул на лице не дрогнул.

 

- Любишь, -говорит, - ну что ж, сходитесь и живите.

 

Помолчала и добавила.

 

- По квартирам Варюшку таскать не дам. Здесь и живите. У меня. 

 

И стали они жить все вместе. Соседи себе языки до мозолей стерли, обсуждая, как  чокнутая Никитична родного сына с дома согнала, а Приблуду с хахалем – приняла.  Не иначе опоила эта девка дуру старую. Только ленивый не перемывал косточки Варваре Никитичне. А она не обращала внимания на досужие разговоры,   с соседками бесед не вела, про молодых ничего не рассказывала, держалась гордо и неприступно. Шурка родила  Катюшку. И мать нарадоваться не могла на своих ненаглядных внучек. Хотя, какая Катюшка ей внучка? Да никакая. А вот поди ж ты!

 

Беда свалилась, как водится,   неожиданно. Шурка тяжело заболела. Муж сломался, одно время даже запил. А мать  молча, без лишних слов, сняла все деньги с книжки и повезла Шурку в Москву.  Каких только лекарств не выписывала, каким врачам не показывала.  Не помогло.  

 

Утром Шурке стало полегче,   и она даже попросила у матери куриного бульона. Обрадованная мать мигом зарубила курицу, ощипала, отварила. А когда принесла готовый бульон,   Шурка не смогла его есть и в первый раз за все время заплакала. И мать, которую никто никогда не видел плачущей,  заплакала вместе с ней: 

 

- Что ж ты, деточка, уходишь от меня, когда я тебя полюбила?  Что ж ты делаешь?

 

Потом успокоилась, утерла слезы и сказала:

 

- За детей не волнуйся, не пропадут.

 

И до самого конца больше уже слезы не проронила, сидела рядом, держала Шуру за руку и тихонько гладила, гладила, словно прощения просила за все, что между ними было.

 

Прошло еще десять лет. Варюшку выдавали замуж.  Пришли Сонька с Юлькой, постаревшие, попритихшие.  Ни той, ни другой Бог детей не дал. Собралась какая-никакая родня. И Толик приехал. С женой-то он к тому времени разбежался.  Попивал крепко.  Как увидел, какой красавицей стала  Варюшка, обрадовался. Мол, не ожидал, что у него такая замечательная дочь. А как услышал, что дочь-то папой чужого мужчину называет, так помрачнел и к матери с претензиями, мол, ты во всем виновата. Зачем чужого мужика в дом пустила, пусть убирается.  Нечего ему здесь делать. Я – отец.

 

Мать послушала и говорит:

 

- Нет, сын. Ты не отец. Как был смолоду штанами, так и не вырос из них в мужика.

 

Сказала, как припечатала. Толик не вынес такого унижения,   собрал вещички и опять подался  колесить по белу свету. Варюшка вышла замуж, родила сына. И в честь приемного отца назвала его Александром.  А бабу Варю в прошлом году схоронили рядом с Шуркой. Так они и лежат рядком:  невестка и свекровь, чужая дочь, ставшая родной,  и мать, не уронившая своего материнского звания. А между ними  несколько лет назад проросла березка. Откуда взялась, непонятно.  Никто специально не сажал. Так, приблудилась ниоткуда.  То ли прощальный привет от Шурки. То ли последнее прости от матери.

 

      

22 Апреля 2008 в 17:20

ДРЯНЬ

- Солнышко, ты погладила мою рубашку? – Голос мужа с легкой хрипотцой. По молодости, когда Игорь только ухаживал за Светланой, эта легкая хрипотца сводила ее с ума и очень возбуждала. Светлана последний раз провела утюгом по воротничку, выдернула вилку из розетки и, распялив отглаженную рубашку на растопыренных пальцах, поднесла ее мужу. Насвистывая бодрый марш, Игорь стоял у зеркала в спальне, легонько похлопывая себя по свежевыбритым щекам ладонями, смоченными дорогой туалетной водой.

 

Повернувшись к жене всем корпусом, он кончиками пальцев взял рубашку и внимательно ее осмотрел. Светлана внутренне напряглась. Она не поднимала глаз, так и стояла, уткнувшись взглядом в пол. Руки нервно теребили пуговку халатика. Светлана не смотрела на мужа, боялась увидеть на его оплывшем лице недовольство. Она слишком хорошо знала, что за этим последует.

 

- Ну вот, на этот раз все в порядке, - промурлыкал Игорь. Светлана перевела дух. Пронесло!

 

- А это что? В мягком голосе мужа появились скрипучие пронзительные нотки.

 

- Где? – испуганно всполошилась Светлана.

 

- Это что, я спрашиваю? – Металл в голосе Игоря наливался пудовой тяжестью.

 

- Вот это пятнышко откуда?

 

- Да нет никакого пятнышка, это пушинка. Пушинка! Вот, сейчас я ее уберу!

 

Светлана пытается забрать рубашку у мужа, но Игорь отступает на шаг и, скомкав рубашку, гневно швыряет ее в лицо жене.

 

- Никчемная дрянь! Даже рубашку выстирать не можешь! Да на что ты вообще годишься?

 

Светлана, подхватив рубашку, стоит перед мужем, как провинившаяся школьница перед строгим педагогом. Она еле сдерживает слезы, но возражать не смеет.

 

_Дрянь, дрянь, дрянь!

 

Словно смакуя оскорбительное словцо, Игорь с мстительным удовольствием повторяет его.

 

Коротко взглянув на часы, обхватившие толстое запястье в курчавых рыжих волосиках золотым браслетом, Игорь укоризненно качает головой. Мол, как же хватает совести у некоторых несознательных граждан так огорчать человека. Он размеренным тоном произносит речь, суть которой сводится к тому, что Светлана – совершает страшный грех, не выполняя надлежащим образом свои обязанности. Что она должна ежечасно, ежеминутно благодарить судьбу за то, что он, Игорь, до сих пор не бросил ее, а наоборот положил все силы на воспитание из нее образцовой жены. И сейчас он просто выполняет свой долг, долг мужа и гражданина. Завершив речь, Игорь делает короткий шажок к Светлане и деловито бьет ее кулаком в лицо. Раз и другой. Из разбитого носа капает кровь, заливая руки Светланы. На рубашке, забракованной мужем, расцветают причудливые алые цветы.

 

- Ну вот, рубашку испортила, дрянь. Пойди умойся!

 

Светлана послушно устремляется в ванную. Она прикрывает распухшее лицо, шмыгает носом, сглатывая соленую кровь вперемешку со слезами. Надо быстро остановить кровь и успеть погладить мужу другую рубашку.

 

Игорь уже успокоился. На кухне витает аромат свежесваренного кофе, что-то мирно бормочет радио, муж, словно ничего и не случилось, аппетитно причмокивает, поедает яичницу с помидорами. На жену, робко остановившуюся в дверях с новой рубашкой, он взглядывает с веселым изумлением:

 

- Ну, ты чего насупилась? Не выспалась что ли?

Игорь улыбается, приглашая жену оценить шутку и его доброе к ней, провинившейся, отношение. Мол, видишь, негодница, я тебя простил. И Светлана робко улыбается разбитыми губами, показывая, что шутку она оценила. Рада, что гроза миновала, что муж и повелитель больше не сердится.

 

Проводив, наконец, мужа на работу, она облегчено вздыхает, механически убирает посуду со стола, проверив не осталось ли крошек, тщательно перемывает тарелки, вытирая их до блеска белоснежным вафельным полотенцем. Утро катится своим чередом. Проснувшемуся сынишке она объясняет, что ударилась об дверь. Еще не совсем проснувшийся ребенок обхватывает Светлану теплыми ручонками и, прикоснувшись пальчиком к разбитой губе, шепчет:

 

- Вава. Тебе больно?

 

Светлана молча кивает, а малыш, выбравшись из кроватки, неуклюже шлепает к двери и с размаху бьет ее, приговаривая:

 

- Вот тебе! Вот тебе!

 

Он оборачивается к матери, победно улыбаясь: наказал мамину обидчицу.

 

День проходит в хлопотах и заботах. К шести часам у Светланы все готово: обед томится на плите, дожидаясь хозяина. Суп не горячий, не холодный подогрет в меру, стол накрыт, крахмальная скатерть, хрустальная салатница, столовое серебро, натертое до блеска. Отстиранная от крови рубашка, выглаженная, висит в шкафу на плечиках. Все в полном порядке. Светлана аккуратно причесанная в чистом халатике, наготове. Она прислушивается к тяжелым шагам мужа за дверью и с тоскою думает о том, какая долгая семейная жизнь предстоит ей. Долгая, долгая…