верба

Отправить ссылку другу

Делай, что должно, и будь, что будет.

Календарь

« Ноябрь 2014  
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

164 вопрос дня   168 вопрос дня   170 вопрос дня   174 вопрос дня   175 вопрос дня   181 вопрос дня   182 вопрос дня   186 вопрос дня   191 вопрос дня   195 вопрос дня   196 вопрос дня   197 вопрос дня   198 вопрос дня   204 вопрос дня   206 вопрос дня   209 вопрос дня   210 вопрос дня   221 вопрос дня   227 вопрос дня   231 вопрос дня   237 вопрос дня   238 вопрос дня   249 вопрос дня   267 вопрос дня   292 вопрос дня   312 вопрос дня   323 вопрос дня   361 вопрос дня   382 вопрос дня   460 вопрос дня   489 вопрос дня   492 вопрос дня   495 вопрос дня   500 вопрос дня   614 вопрос дня   769 вопрос дня   вера молитва чудо   весна   Весна надежда земля цветы красота   война   Высоцкий стихи   дружба   жена и любовница   женщина   жизнь   зима весна снег чудо   измена   интернет любовь жена   Ирония судьбы   кино   кошки   лето цветы красота   любовь   любовь и предательство   любовь песни шансон смерть   любовь семья муж жена предательство   любовь счастье охрененное   люди   люди звери человек общество тоска   мужчина   музыка   мыши люди война   общество   одиночество   одиночество женщина хрень какая-то   ОЛИГАРХИ   Оскар кино звезды Голливуд   отдых жизнь эх!   отношения   отношения любовь люди   память   песни шансон   праздник любовь грусть   природа жизнь люди и мыши   путешествие юмор блат очередь регистрация   работа   разве это жизнь?   ревность   родители дети любовь   родители дети любовь смерть   свой почерк   своочь   святотатство   святыня   семья   смерть   стихи поэт любовь   счастье красота и т.д.   тест   траур взрыв Тольятти   Тюльпаны   фальшивка   фигня   фИНАНСОВЫЙ КРИЗИС   Футбол победа   характер личность тест   человек   ЧИНОВНИКИ   юмор   ёклмн  

20 Января 2014 в 15:36

Вот возьму и приснюсь!

 Труба в ванной опять подвела меня. Я уже заметила: трубы меня не любят. В моем присутствии они норовят протечь, лопнуть. Одна даже  плевалась кипятком. Но дворник Фидель, которого все во дворе за глаза называли кубинцем,   вовремя ее обезопасил. Кубинец -  улыбчивый рыжий толстяк, глазки щелочки - на самом деле уродился чистокровным татарином, прижился в нашем дворе давно и даже стал любимцем всех окрестных старушек и одиноких женщин. Таких, как я. Он мог починить все! Начиная от стиральной машины с крутой электроникой, заканчивая подтекающим краном. И денег за ремонт не брал! Но охотно принимал угощение.  Что не съедал сам, относил дворовым собакам Потьке и Мотьке. А к его истовой набожности все привыкли, и уже не удивлялись, если вдруг в разгар работы Фидель  откладывал фен или очередную мясорубку в сторону,   снимал бархатную зеленую жилетку, аккуратно раскладывал ее на полу, опускался на колени и начинал молиться. И ничто не могло его отвлечь от общения со своим Богом. Ни гром, ни молния, ни участковый. 

На мое счастье труба взбесилась, когда Фидель уже  совершил намаз, поэтому на мои вопли  с балкона о помощи  Фидель отозвался сразу. Хватаясь за сердце, он вскарабкался   на четвертый этаж на счет три. И долго потом не мог отдышаться. Еще потом он лежал в ванной на боку и сердито бормоча, что-то вытягивал, выкручивал, а затем закручивал. Ополоумевшая труба пришла в себя, кипяток укротили, и  я опять почувствовала радость жизни. 

И вот же несчастье! В тот день, о котором я хочу рассказать, опять потекла труба. Но я пребывала в счастливом неведении, потому  что на этот раз никто не плевался кипятком, не фонтанировал в стенку. Вода коварно изливалась в щель в полу, пока  я торчала в Агенте ,   и по закону то ли физики, то ли подлости пролилась к соседу снизу.  

Сосед в нижней квартире появился неожиданно. Оркестр по этому поводу не выставляли, красную дорожу не стелили, телевидение не приглашали. Поэтому его вселение в наш дом прошло незаметно. Для меня, по крайней мере. И когда в дверь забарабанили, я решила, что это Фидель. Я просила его зайти  посмотреть заснувший  электромассажер.  Но за дверью стоял  незнакомый мужчина. Мужчины редко стучатся в мою дверь. Фидель не в счет.  А если честно, моя дверь заинтересовала мужчину только однажды в жизни. Он попытался вскрыть ее ломиком или как там называется воровской инструмент?  Но бдительный Фидель не растерялся. Он как раз на нашем четвертом этаже соседке кофемолку ремонтировал. Этой кофемолокой он  и успокоил воришку. А потом вызвал милицию.
 
И вот событие - мужчина! И ко мне! Но лучше бы он вообще не стучался. Радость оказалась нечаянной. И никакой. Ну, просто не за что глазу зацепиться, разве что за очки. Кстати, дорогие, в тонкой оправе. Про таких невзрачных моя мама говорит: без слез не взглянешь.   И вот это Не-Понятно-Что смотрело на меня поверх стильных очков  с  явно читаемым отвращением.  Подумать только!  Я оскорбилась и мельком глянула на себя в зеркало. Что же ему так не понравилось?  Бигуди? Ну, не успела повязать платок. Так, и гостей, я, между прочим, не ждала. Не накрашена? И что теперь? Паранджу надеть? Или халат ему мой не понравился?  Халат, конечно, не от Глории Вандербильт, а от швейного цеха № 7/2 нашей фабрики ( так было написано на этикетке). Теплый байковый халат практичной серенькой с коричневыми разводами расцветки. Вечный, между прочим, халат! И вообще, чего надо?

Оказывается, я его затопила. Ну, почему, почему мне сегодня приснились тараканы? Ведь чувствовала, что к неприятным хлопотам. И вот на тебе сюрпризец! Сосед меж тем  требовал пустить его в ванную. И немедленно! Да пожалуйста! Я распахнула дверь ванной - на полу ни капли. Ну просто великая сушь.Замечу, что мужчины, которые смотрят на меня, как на таракана, совершенно мне безразличны.  Поэтому я злорадно ухмыльнулась:

- Под ванной смотреть будете?

Думала, что эта очковая зануда откажется. Черта с два! Полез! Фонарик зубами зажал, словно киношный американский полицейский. А носок на пятке протерся. Да уж! Чего тогда важничать? Самое смешное, что и под ванной воды не было. Но сосед все равно потребовал, чтобы я пригласила слесаря и проверила трубы. Ага! Щас!  Но зануда не унимался, он так сердился, так гневался, щечки раскраснелись, и  мне показалось - очки на его носу вот-вот вспыхнут.

- Хорошо, хорошо! Если вы так настаиваете, я позову Фиделя.

- Да  мне плевать! Хоть Папу Римского!

- А он причем? 

- А Фидель причем?

- Фидель - это наш дворник, а по совместительству сантехник. Он татарин. По-татарски Фидель, значит, надежный. 

Сосед посмотрел на меня странным взглядом, поправил очочки, сползшие на кончик носа, развернулся молча и ушел.

Я вернулась к компьютеру. Слегка разочарованная. Конечно, опыт общения с таким экземпляром может разочаровать в сильной половине человечества любую женщину.  И я бы непременно разочаровалась! Но радуйтесь мужчины! И живите себе, живите с кем хотите и где хотите, стучите в любые двери. Хоть головой! Мне все равно! У меня есть Володя! Володечка!  Самый лучший мужчина в мире!
Конвертик в углу экрана замигал. Володечка появился! 

- Мариш! Как хорошо, что ты у меня есть!  Вот такая вот!

- Какая? - немедленно отстукала я, предвкушая продолжение комплимента.

- Нежная, добрая. Словом, настоящая! Если бы не ты, я бы просто разочаровался в вашей женской братии.

- Ну, если женской, тогда уж сестрии, а не братии. 

- Представляешь, сейчас имел "удовольствие" пообщаться с противной бабой. Слушай,   это катастрофа!

- Расскажи! 

-Да ну ее! Даже не хочу вспоминать! Бррр! Мегера. А страшна, как смертный грех.

- Ну, не всем же быть красавишнами.

Меня распирает от гордости. И поэтому я снисходительна к неизвестной мне  страхолюдной мегере, на фоне которой я кажусь Володе ангелом. Я даже готова ее пожалеть, бедняжку.

Мы познакомились с Володей в интернете с месяц назад. Я тогда только что установила у себя новую версию Агента и решила начать новую жизнь. Хватит мотаться по аське, жизнерадостно лопотать с престарелым арабским шейхом о его гареме, учить  туповатого австралийского менеджера готовить борщ, выслушивать сальные комплименты  итальянского электрика, пучеглазого здоровяка, красовавшегося на фотографии в одних плавках. Специально, должно быть, надел  размера на три меньше. Еще то зрелище! И ведь всерьез, наверное, думает, что дамы впадают в  восхищенное оцепенение при виде его выпрыгивающего из плавок достоинства. Электрик неплохо шпарил по-русски.  Он  сразу потребовал, чтобы я установила видеокамеру и поинтересовался, как я отношусь к виртуальному сексу.  Интересно, думаю, как секс может быть виртуальным?  И меня одолело любопытство.
 
Вспомнился некстати американский фильм "Кокон". Там инопланетянка с американским мачо тоже занималась сексом  на расстоянии. В бассейне. Мачо в одном конце бассейна, она - напротив. Инопланетянка тогда вся как-то встопорщилась и  излучила из себя сгусток энергии, который, как взбесившийся солнечный зайчик, начал мотаться под потолком,   молотиться об стены, как снаряд  пролетать со свистом мимо уха. Наверное, так, по мнению режиссера,   выглядит инопланетная страсть. Бедный мачо уже готов был нырнуть в бассейн, но тут страсть настигла его, как камень из пращи. Мачо дрогнул и отключился с идиотской улыбкой. Вот такой вот космический секс. Может, виртуальный секс сродни инопланетному? А вдруг технический прогресс, пока я тут с водопроводными трубами воюю, уже достиг космических высот? Тем более партнер - электрик. 

Я представила, как из экрана монитора вырывается комок электрической итальянской страсти, мечется по комнате, прожигая шторы и ковер и впивается в меня, как  дикая кошка.  Что будет дальше, мое воображение отказывалось воображать. Но ведь мачо улыбался  дурацкой улыбкой,   изображая неземное наслаждение.  Может,   попробовать? Ну, чем я рискую? Вроде ничем. А вдруг - это что-то из ряда вон, а я еще не в курсе? И я рискнула. 

Бог мой! К первому виртуальному совокуплению я готовилась, как к свадьбе. Прическа, макияж, черное кружевное белье, французские духи. Свет еще не видывал такой дуры. Сижу я перед монитором, и чувствую себя  шлюхой за стеклом в квартале красных фонарей в Амстердаме.  Жду. Волнуюсь. Когда же страсть начнет вскипать.  А  электрик тупо начал расказывать, что он собирается со мной делать. Мама дорогая!  Ничего более тошнотворного я в своей жизни не испытывала. Я представила, как на том конце света, в городе Турине, сидит перед экраном голый пузатый мужик и, потея от возбуждения,   одной рукой тычет пальцами в клавиши, а другой подбадривает свое  достоинство. Меня разобрал истерический смех. И я послала любителя виртуального секса к черту. К черту!  Еще не хватало, чтобы сексуально озабоченный туринский электрик использовал меня, как конский возбудитель. Обойдется! 

После случая с электриком я решила вернуться на родину, причем, именно в свой город. Поисковик Агента выдал мне с десяток кандидатов. Предложение пообщаться  я на всякий случай послала всем. Словно бредень забросила. И села на бережку ждать улова.  И все- заразы!  - отмолчались!  Отозвался только Володя. Причем так остроумно. Я еще тогда подумала: судьба!  Наш разговор я даже скопировала и сохранила. Так мне понравилось его нестандартное чувство юмора. Судите сами:

Я. Познакомимся?

Он. Владимир.

Я.  Марина. Где вы работаете?

Он. Я бомж. 

Я. Рада за наше правительство. Уровень благосостояния бомжей значительно вырос. А компьютер в сеть вы включаете в канализационной трубе?

Он. Почти. В подвале. 

Я.  Как же вы зарабатываете на жизнь?

Он. Прошу милостыню, а когда плохо подают - ворую.

Я. Комп вам кинул в шляпу добрый самаритянин?

Он.Не угадали. Я его украл. Вот сейчас чайку попью - и опять на дело.

Я. А меня чаем угостите?

Он. Из консервной банки будете? У меня тут в подвале чашек нет.

Я. Буду. Я люблю экстрим.

Оказывается,   всех женщин, стучавшихся к нему с предложением познакомиться, Володя  проверял на бомжа, как на вшивость. Испытывал. Хотел понять, он им нужен, или  его кошелек.  Представляете?  И ни одна барышня испытания не выдержала.  Услышав про бомжа, отключались сразу же.  Все!  Экзамен сдала только я. 

Мне кажется, я влюбилась в него сразу. В первый же вечер. Еще когда пыталась на фотке-аватарке под  черной, как у Боярского, шляпой  разглядеть лицо.  Я любовалась мужественным очертанием подбородка,   твердым рисунком губ - не толстых и не тонких. Настоящих. Мужских.  К сожалению, поля скрывали бОльшую часть лица, и я фантазировала, дорисовывала серые глаза с чуть усталым прищуром, как у Ричарда Гира. Тонкий породистый нос, как у Бреда Пита,   высокий умный лоб, как у  Бандероса.  Мне нравилось в нем все, но больше всего: его основательность, внимание к мелочам. Он интересовался, что у меня на завтрак,   как я добираюсь на работу, надела ли я теплую куртку, потому что на улице ветрено, взяла ли с собой зонт?  Он подробно расспрашивал меня о работе, о сотрудниках, с кем дружу, с кем не очень.  Если бы на работу я добиралась не трамваем, а верхом, он, мне думается, с таким же вниманием расспрашивал, сколько овса я задала коню с утра, с аппетитом ли тот поел?  Не страдал ли животом? Никто никогда не интересовался моей жизнью так детально, в таких подробностях.  Никому в целом свете, кроме мамы, не было до меня дела. И вдруг он! Такой! Ну как же я могла не влюбиться?  И даже розочку-смайлик он присылал не просто так, а  всегда добавлял:

- Если цветок долетит, не забудь  поставить в вазу.

 Мы болтали обо всем на свете, и не надоедали друг другу. Мы часами обсуждали любимые фильмы. Оказывается, мы одинаково считали Раневскую гениальнейшей актрисой века, терпеть не могли фильм "Сибирский цирюльник", обожали чардаш Монти в исполнении Зинчука и картошку тушеную со свининой. 
 
Конечно, свинина с картошкой в качестве пищи более подходит портовым грузчикам, которые бегают по сходням с тяжелыми мешками.  Современные стильные девушки должны презирать свинину с картошкой и томно  сгрызать по капустному  листику на завтрак. А уж про обед и ужин  говорить нечего! Слово "ужин" из словаря современных стильных девушек вообще вычеркнуто черным фломастером. 

Конечно, на первом свидании хотелось предстать перед Володей стройной газелью. Эфемерной, как подиумная красотка Наталья Водянова. Но я представляла шкворчащую сковороду с золотистыми стружками картофеля и поджаристыми  свиными ребрышками - и  стройная газель, цокая копытцами, грустно уплеталась в  мечты к барышням, стойко хрустящим капустными листочками. А на  ее место робко втискивалась другая. Тоже газель, но с более пышными формами. Кто сказал, что газели должны быть  обязательно тощими? Я представляла, как мы с Володей сидим рядышком в моей кухне за круглым обеденным столом. Плечом к плечу. И  едим  картошку прямо со сковороды. Вкусный чесночный дух витает над  нами,   сочная румяная картошка тает во рту. Володя подбирает кусочком хлеба  густой ароматный соус, мы по очереди кусаем этот пропитавшийся соусом хлеб, и целуемся, целуемся. 

Опять барабанят в дверь!  Теряя тапки, я бегу на стук. Надо же! Опять сосед! 

- Вы что решили приударить за мной?

- С чего вы взяли? - возмущенно вскидывается сосед.

- А чего ж вы тогда ко мне таскаетесь каждые пять минут?

- Сто лет вы мне нужны! Но у вас же опять течет!

- У меня сухо, как в аду на сковородке.

- Или вы вызываете слесаря, или я вызываю участкового.

Я захлопываю дверь перед его носом и прислушиваюсь к шагам на лестнице. Ушел! Ну и тип! Я возвращаюсь в комнату. Настроение испорчено окончательно.  Как это он сказал? "Сто лет вы мне нужны!" Собака страшная! Как он посмел так говорить обо мне. А сам-то, сам-то он  кому-нибудь нужен? Чучело в дырявых носках. Я  выхожу на балкон в надежде увидеть Фиделя и маякнуть ему, чтобы зашел. Но двор пуст.  
Вернувшись за компьютер, я с нежностью рассматриваю фотографию Володи. Черная шляпа мне совершенно не мешает. Славный мой! Нежный, ласковый.  Вчера, когда мы расставались, он пожелал мне спокойной ночи  и попросил: "Приснись мне, пожалуйста!" А я подумала, как же  я ему приснюсь, если на фотографии  мое лицо закрывают волосы? Подружка сфотографировала меня  на берегу моря.  Я  обернулась на крики чаек, волосы облепили лицо, объектив выхватил именно этот момент. Забавная получилась фотка. Вроде и видно лицо и не видно. Но вчера я остро пожалела, что не выставила  в Агент нормальную фотографию. Надо обязательно сделать это сегодня же.  

Рядом с Володиной фоткой засветилась зеленая ракушка. 

- Радость моя, ты здесь?

- Я здесь, Володечка!

- Слушай, я сейчас пойду к мегере предъявлять ультиматум. Напомни мне, плииз,   фразу Раневской о дерьме и повидле. Собираюсь подавить ее мощью своего интеллекта. Это чучело небось и о Раневской слыхом не слыхивала. 

Я быстро отстучала текст одного из любимых нами высказываний Фаины Георгиевны:  "Вы знаете, милочка, что такое  говно? Так оно по сравнению с моей жизнью - повидло."  

Подумала-подумала и, набравшись смелости, пригласила Володечку в гости.

- Слушай, я потушила картошку. С ребрышками, как ты любишь. Давай съедим ее вдвоем!

- Мариш, ты прелесть! Я как раз именно сегодня такой голодный! Весь день собачусь с соседкой и торчу в ванной. Наблюдаю за процессом. В холодильнике мышь повесилась. В магазин идти неохота. А тут еще эта сволочь меня заливает, а квартира не моя, я ее снимаю. Хозяйка просто озвереет. Еще заставит ремонт делать. Настроение- вешайся! Нет, я точно сейчас поднимусь и удушу эту заразу. 

- А Раневская-то  чем поможет тебе в борьбе с заразой?

- А я скажу ей: "Знаешь ли ты, мышь потная, что такое говно? Так вот, если ты не отремонтируешь трубу,   говно по сравнению с твоей жизнью покажется тебе повидлом!"

Я хохотала до слез, представляя, как вытянется лицо заразы-соседки.

- Володечка, так ты придешь? 

- Чтобы я да отказался от такого царского предложения? Ни в жизнь!  Когда разрешается прибыть?

- Через  час. Только хлеба купи, пожалуйста!

- И хлеб куплю, и цветы, и вино! Какое предпочитаете?

- Шампанского  хочу!

-Будет исполнено!  Адрес, синьора! Где расположен ваш замок?

Я назвала адрес,   хотела объяснить, как не заблудиться во дворе, но зеленая ракушка  на мониторе покраснела. Должно быть, отключился интернет.  Надо торопиться. Весь следующий час  я, как взмыленная лошадь, носилась по квартире, накрывала стол, красилась,   укладывала волосы. Ровно в восемь я замерла у двери, поджидая Володечку. Ни одна фотомодель  в мире не могла в эту минуту сравниться со мной. Даже Водянова с ее неземной красотой. Уж  я постаралась. И потом: где они, эти худосочные модели, злобно грызущие капусту? Далеко-далеко! А я рядом. Не модель, но  из десятка не выкинешь. В духовке томится  блюдо со свининой. Хрусталь и фарфор красуются  на столе  в ожидании дорогого гостя. 

Минут двадцать я  нетерпеливо прислушивалась к шагам. Но за дверью стояла тишина. Я вышла на балкон:  махну ему рукой, когда увижу. Но двор был пуст, только детвора возилась у песочницы с Потькой и Мотькой. Я включила компьютер. Володечка был по-прежнему отключен, и ракушка все так же  светилась тревожным красным светом.

Я  торчала на балконе до девяти часов. Уже ясно было даже дебилу, что Володя не придет. Не придет! Но я все надеялась. А чего надеяться? Надо идти смывать макияж, убирать со стола посуду, отнести свинину Потьке и Мотьке и никогда, никогда в жизни! больше не есть эту любимую пищу портовых грузчиков. И вообще ничего не есть. Даже капустные листья. Заклеить рот пластырем и всю оставшуюся жизнь смотреть  в телевизоре "Кривое зеркало".

По двору, сгорбившись, пробежал зануда с третьего этажа.  Должно быть, в магазин ходил. Домовитый! Даже этому недотепе  я  не нужна. Впрочем, и он мне не нужен.  Но  Володечке я тоже не нужна. Как оказалось.  Поиграл - и бросил.  А все его слова о нежности, о любви - только слова. Пустые слова и не больше. "Приснись мне, пожалуйста!" Вот возьму и приснюсь! Представляю, какая там толчея в твоих снах, Володечка. Сколько женщин ты приглашал в свои сны, Володечка? И каждой говорил, что она - лучшая. Лучше всех-всех! Врал? Врал, Володечка, врал! Только зачем? Ну, почему? Почему мне так не везет?  Человек не должен быть один. Одиночество - это пожизненное заключение без суда и приговора.  Ну, кто и за что  приговорил меня к одиночеству? Кто и за что приговорил меня к твоей лжи, Володечка? Я подошла к зеркалу. Надо же! Все труды даром пропали!  А жаль. Как жаль. Из зеркала на меня смотрела грустными заплаканными глазами нарядная незнакомка. Нет, я не знаю этой дамы. Она из другой жизни. Из той счастливой жизни, где верно любят и не  лгут.  В моем зеркале живет толстая  тетка в байковом халате. И жить ей там до скончания века.

Неуверенный звонок прервал мои грустные размышления. С бьющимся сердцем я распахнула дверь.  На пороге опять стоял сосед. 

- О Боже! Да оставите вы меня в покое или нет? Уходите! Уходите! Мне сейчас не до вас!
 Все разочарование сегодняшнего несостоявшегося свидания и незадавшейся моей любви  хлынуло слезами, и я зарыдала. В голос. Подвывая и всхлипывая. 

Сосед откашлялся и, запинаясь, пробормотал:

- Моя жизнь по сравнению с вашим повидлом  - абсолютное дерьмо.

Я  растерянно утерла слезы и уставилась на него.

- Это ты?

- Это я, Мариш. Я! В сумке вино и цветы. И знаешь, давай уже что ли съедим  эту твою картошку со свининой.

Категория записи: Любовь и отношения

19 Января 2014 в 10:39

Любовь-Шапито

 Любишь ли ты клоунов?  Они выбегают на арену, рыжие-рыжие,   в нелепых башмаках, смешных полосатых штанишках , перекошенных пиджачках. У них огромные копеечные веснушки,   красные носы картошкой, смеющиеся рты, намалеванные  по щекам. Зрителям весело, зрители хохочут. Они видят смешной нос и нарисованную улыбку. Они не видят глаз. Даже когда глаза клоуна печальны, зрители все равно смеются. Рыжий клоун не должен печалиться. Он не имеет права на печаль.  Он весельчак. Он хохочет утробным громким смехом. А по щеке катится огромная слеза. Черного цвета.  Слезы клоунов всегда черного цвета. Ведь они нарисованы. И люди, глядя на слезы клоуна, хохочут. До слез.  Когда человек становится смехом, когда каждое его слово и  жест, каждое движение  вызывают хохот, слезы -  тоже  повод для  смеха.  Люди смеются и не хотят понимать,   что нарисованы только слезы, а чувства - они  настоящие.


Когда-то давно, в другой жизни, где в небе плавали веселые облака, похожие на океанских черепах, где бабочки, раскрашенные  цветными карандашами, вылетали из альбома  и трепетно садились на мою ладонь, где  гибкие гимнасты в лунном трико отталкивались от батута и улетали к  золотым звездам из фольги под куполом Шапито - я была клоуном. Грустным клоуном, с черной слезой, нарисованной  на белой щеке.

В этом  нелепом мире терпко пахло влажными опилками и звериной мочой и сладко -  жирным гримом из металлической коробочки. Лошадиные гривы  рыжими знаменами реяли над  ареной,   подковы  сочно чмокали, взбивая фонтанчики опилок. Музыканты радостно дули в трубы, выдувая  звонкие марши. А  я - я еще не знала, что убить в человеке радость легко. Очень легко.

Почему я все время мысленно  возвращаюсь в то влажное, насыщенное стремительными грозовыми ливнями лето, перебираю в памяти  дни и слова, вспоминаю лица и выражение глаз. Грустные черные глаза Иды, серые смеющиеся глаза  Олега. И свои, заплаканные. Теперь-то я знаю: это большая ошибка - смотреть на мир сквозь слезы. Слезы стирают жесткие границы, смягчают краски, обжигают надеждой. Это большая ошибка - надеяться на любовь, молить о любви, выпрашивать любовь, как подаяние.
 
В то дождливое лето я, очарованная предчувствием любви,   бесцельно слонялась по улицам.  В лужах на черном асфальте плясали солнечные зайчики. Легкий сарафанчик из зеленого шифона свободно скользил по телу. Ливни  проливались внезапно, пронизанные теплым солнечным светом.  Радуга разноцветным коромыслом цеплялалсь за разлапистые антенны на влажно блестевших крышах. Пенистые потоки бурно неслись вдоль тротуаров. Я снимала босоножки и  шла босиком. Теплый ветер  трепал промокший сарафанчик, как парус...  Промокшая насквозь, я прибегала к Иде, тормошила и обнимала ее. Ида кормила меня маленькими пирожками  с мясом, поила горячим чаем.

Зачем я все время возвращаюсь туда, в то сумасшедшее лето? Что я хочу вспомнить? Какие фантазии оживить в памяти? 

Мой дебют в цирке совпал с субботой. Ну да, это была суббота, 20 июня. Это-то я помню!
Я сижу между тубой и барабанами  в тесном загончике для оркестра. Совершенно оглохшая. И очень волнуюсь. Все-таки дебют. Я  первый раз в жизни выступаю в самом настоящем оркестре.  Тискаю  потными ладошками бубен с колокольчиками и жду сигнала барабанщика - дружеского толчка коленом.  

Толстый смешливый барабанщик  регулярно прикладывается к плоской фляжке, алеет картошистым носом и пухлыми щеками. Мятое  вафельное полотенце шарфиком болтается на могучей шее. Сделав очередной глоток из фляжки, он озорно подмигивает мне, торопливо промокает полотенцем потную лысину и  весь уходит в ритм. В  этом задорном ритме двигаются не только его мощные ручищи, но и все огромное тело. Безусловно, он ас. Мастер! Я восторженно таращусь и жду сигнала. Волнуюсь до дрожи в коленках.

Толчок! Я вскакиваю с шаткой табуреточки, вскидываю бубен над головой, с размаху  бамкаю маленькой колотушкой в  его кожаное пузцо и приседаю  на место. Такая у меня  партия.   Ида артистично пилит смычком лакированную скрипочку и каждый мой сольный выход сопровождает одобрительным кивком. Она мне и подсуетила эту работу, пока "чертов бубанист" шабашил по свадьбам или пребывал в очередном запое. Я не особенно вникала.  Все равно болталсь без дела на каникулах. А тут такая халява - бесплатный  цирк каждый день!  Два класса музыкалки по классу фортепьяно позволяли надеяться, что бубен  я освою быстро и цирковых не подведу. Судя по одобрительным кивкам, Ида   довольна моим дебютом.

 В Иде всего  много: жгуче-черных кудрей, пышных бедер, могучего бюста, на который она легко укладывает свою скрипочку.  Черное платье с блестками, малиновая помада на полных губах,   перламутровые тени  цвета созревшего синяка. Очень яркая женщина. Я обожаю Иду. Мы с ней дружим. Мне льстит, что такая взрослая, яркая женщина  дружит со мной.  Ее муж - кумир всех дворовых мальчишек - вратарь нашей областной  футбольной команды. Ида шутит, что она замужем за футбольным клубом. Это похоже на правду. Двери их квартиры не закрываются, друзья и коллеги обедают и ужинают, гостят днями, неделями. Ида жарит котлеты сотнями, печет пирожки ведрами.

Что общего между замужней женщиной тридцати лет и семнадцатилетней студенткой пединститута, кроме площадки четвертого этажа в подъезде пятиэтажного дома? Не знаю. Но мы дружим. Я читаю Иде  свои стихи о несчастной любви к сокурснику. Кроме нее никому мои стихи не интересны. Владик Баум - единственный парень в нашей девичьей  четвертой группе -  поневоле стал предметом обожания по крайней мере половины филологинь. Совершенно сдвинулся на этой почве: решил, что обладает неземными достоинствами и поэтому может осчастливить своей  худосочной сутулой персоной только выдающуюся женщину,   звезду мирового экрана, к примеру. На худой конец, студентку театрального вуза. Не сказать, что я потеряла голову от нашего филологического нарцисса. Скорее всего сработал инстинкт стадности. И страстное желание влюбиться. Владик был  обречен на мою любовь. Но взаимности я не дождалась. Вдохновленный всеобщим обожанием Владик штурмовал театральных красавиц. Отставленные филологини страдали каждая на свой лад. Я сочиняла стихи пачками.  И грузила своей тоскливой поэзией отзывчивую Иду.

Многое позабылось, но помню, как сейчас: мы сидим на тесном балкончике, курим "Мальборо" из запасов мужа-футболиста, я нараспев читаю:

Я умру, я умру, я умру,
Без тебя мне не жить на свете,
Я умру на заре поутру,
На грозовом и мрачном рассвете.

Ида задумчиво выпускает заграничный дым из малиновых губ.

- Знаешь, Веточка, - говорит она наконец  решительно, - оно тебе надо -умирать из-за  такого обормота? Ты  таки да лялечка, а не какая-нибудь потерянная. Студентка! Картинка! Стихи пишешь. А кто такой твой Владик? Голый ноль в пустом месте! Или ты надеешься, что этот обормот таки сделает деньги? И не мечтай!  Он сделает беременной твою талантливую головочку. Больше от него ждать нечего.

- Да причем тут деньги?!  Ты что не понимаешь? Он меня не любит! - возмущаюсь я.

- Веточка, любовь - это цимус! - Ида мечтательно улыбается. - Но для того, чтобы этот цимус завелся на твоем столе, все-таки нужен еще доход. Деньги нужны, деньги! Пусть твой кишкомот таки живет еще сто лет!  И 99 из них мучается! Но без тебя!  Шо ты будешь иметь с этого педагогического  гуся, кроме твоей головной боли? Это же надо девке так голову заморочить!

Забавная она была, Ида! Шумная, веселая, заводная. Тогда я не задавалась вопросом, счастлива ли она. Юрка, ее муж, был веселый красивый парень. И мне по молодости моей казалось, что они совершенно счастливы. Как же я ошибалась!

Мой дебют в цирке прошел успешно. Барабанщик Миша по этому поводу выставил две бутылки "Бастардо", настоящего, крымского. Праздновать мы пошли в чей-то вагончик.   Дверь была открыта, хозяин отсутствовал. Я с любопытством разглядывала походное жилище. Узкая койка накрыта клетчатым пледом. На стене - гитара, в углу какие-то коробки, должно быть с реквизитом. На приставном столике - недопитая бутылка кефира, сушки в бумажном пакете,   и ветка сирени в граненом стакане. Надо же!  Человек, который обитал здесь, любил цветы и музыку.

- А он кто? - спросила я Мишу, ткнув в сторону гитары.

- Клоун! Олежка!

- А-а-а, понятно, - разочарованно протянула  я, вспомнив толстую неуклюжую фигуру на арене в рыжем лохматом парике, с красным носом и рыжими веснушками, величиной с копеечную монету. Он таскал по арене резиновое бревно, падал на  спину, болтал ногами  и смеялся утробным смехом. А потом плакал, и слезы фонтанными струйками изливались на зрителей. Зрителям жутко нравилось. 

Миша уже открыл бутылку и разливал вино в невесть откуда взявшиеся бокалы. В распахнутую дверь   я сначала увидела  глаза. Странно светлые на смуглом лице, словно выгоревшие на солнце. Вошедший даже не вошел, а как-то очень легко взлетел в вагончик по ступенькам.  Я  восхитилась его поразительной легкостью и гибкостью. И мне захотелось немедленно вот так же легко взлететь на стол, сбросить на пол узенкькой босой ступней  дурацкие сушки  и, поигрывая бедрами, кружиться в алой  шелковой юбке с оборками. И звенеть бубном, и  покусывать веточку сирени горячими от желания алыми губами, и чтобы он не отрывал своего насмешливого взгляда от моих хмельных глаз. И самой смело смотреть в  его  глаза. Серые, колючие. И угадывать за внешней колючестью  что-то такое, флибустьерское, отчаянное, от чего сладко замирает и колотится сердце. 

Мне не почудилось, я ощутила всем своим похолодевшим от волнения телом , что вместе с этим сероглазым  флибустьером  в душный вагончик ворвался свежий морской ветер и наполнил тревогой и страстью мои паруса. Они радостно вскипели, обещая морской простор, бескрайнее небо и крики чаек, и соленые брызги в лицо. И это было так хорошо, так радостно, и тревожно, что я засмеялась. Я еще не поняла, что пропала, совсем пропала, как парусник, захваченный пиратами.  Я еще думала, что свободна в своем полете по волнам. 

- Ну вот, Олежка, барышню поразил! - хмыкнул барабанщик Миша, покосившись на меня. -  Веточка! Вы его бойтесь! Он у нас пират, похищает доверчивых девочек и ест их на ужин.

Олежка?!  Это и есть Олежка? Этот красавец- флибустьер и есть тот самый рыжий неуклюжий клоун с бревном?!  

- Что пьем и по какому поводу? - спросил флибустьер, ничуть не удивившись гостям. Он взял бутылку, прочитал этикетку, одобрительно кивнул.

- Неплохое вино! Я его в свое время попил в Ялте немерено! Михасик, ты растешь в моих глазах! Ребята, его надо пить маленькими глоточками, смаковать! Как смакуют красивую женщину. И тогда  почувствуешь легкий привкус шоколада. Еле ощутимую шоколадную горчинку. Как аромат.

Он щелкнул пальцами от избытка чувств!

- Спрашивается вопрос, мальчики, может, мы начнем наконец пить это чертово вино? Или будем разговоры разговаривать? - вмешалась Ида, закуривая.

Миша согласно кивнул.

- Раздайте патроны, поручик Голицын!

Олег протянул мне и Иде бокалы.

Миша торжественно объявил:

- Выпьем за Веточку! Она сегодня отбубнила как мастер! Посвящаем ее в заслуженные цирковые бубанисты!

Мы  чокнулись. Я не сводила глаз с флибустьера. Зачарованно смотрела, как он подносит бокал к губам, как делает глоток  вина, как  дернулся кадык на крепком смуглом горле. Меня бросило в жар. Я глаз не могла отвести от этого подвижного горла.

 Никогда! Никогда меня не привлекал кадык Владика, никогда мне не хотелось  прикоснуться к нему губами или  лизнуть. Еще чего! Что же такое со мной творится? Прямо наваждение какое-то! "Перестань на него таращиться!- приказывала я себе.-  В конце концов, это неприлично!" 

Я зажмурилась и быстро глотнула вина, даже не почувствовав его вкуса. 

- Не так! - услышала я голос флибустьера. Он подошел совсем близко. Взял мой бокал. Повернул его той стороной, которой только что коснулись мои  губы. И медленно. Очень медленно поднес  бокал к своим губам. Его насмешливые глаза были совсем рядом. Я  только на секундочку взглянула в них. Только на секундочку. Не надо было этого делать. Я погибла! Но ни Миша, ни Ида не заметили эту мою мгновенную ошеломительную гибель. Или мне показалось, что не заметили? Я завороженно смотрела, как флибустьер  сделал глоток из моего бокала, улыбнулся и сказал:

- Теперь я знаю все ваши мысли... сказать, о чем вы думаете?

Я отчаянно замотала головой, я испугалась, что флибустьер произнесет вслух то, о чем я мечтала  с тех пор, как он появился в вагончике.

 Он вернул бокал, и я так же медленно прикоснулась пылающими губами к влажному стеклу, где только что побывали его губы... Мне казалось, я прикасалась к его губам.  В голове вдруг зашумело. Необычайное веселье охватило меня. Мы только что поцеловались! Поцеловались! И никто ничего не понял! 

Наверное, я просто опьянела тогда, вылакав бокал вина на пустой желудок. Помню, как на меня накатило океанской волной   чувство вселенской любви к миру.Оно фонтанировало во мне, било ключом .  Меня просто распирало от этой любви. Я любила всех гибких индусов с оленьими влажными глазами, невозмутимо-спокойных эстонцев ,   горячих чернооких испанцев, вертких улыбчивых китайцев, эбонитовых негров и  эскимосов в теплых оленьих шкурах, японцев с миндальными глазами и пылких французов, и даже гордых бородатых айнов, которых по пальцам можно пересчитать, я обожала в эту минуту. Словом всех, кто только есть на белом свете. Я задыхалась от своей  необъятной любви, она плескалась через край и грозила всемирным потопом. Я  тормошила Иду, тискала в объятиях, целовала. Мне надо было поделиться своей любовью. Но почему меня душили слезы?  Я ничего не могла с собой поделать.  Душа пела, а сердце сжималось от боли, и я не знала, что мне делать с этой болью, и с этой песней, кипевшей и бурлившей в душе.

Ида с Мишей как-то странно смотрели на меня. А флибустьер совсем не обращал внимания. Он склонился над гитарой, и тихо перебирал струны. И так же тихо запел.

У беды глаза зеленые
Не простят, не пощадят,
С головой иду склоненною,
Виноватый прячу взгляд.
В поле ласковое выйду я
И заплачу над собой.
Кто же боль такую выдумал?
И за что мне эта боль?

Почему я решила, что он поет для меня? Потому что его губы касались моих губ на моем бокале? Или потому, что только у меня в этой компании оказались зеленые глаза?

Дальше в памяти провал. Каких-то связанных воспоминаний у меня не осталось. Помню, что сидела на коробках в углу вагончика и страдала. Помню солнечный луч в запыленном окошке. Помню ветку сирени, на которой я  отыскала   пять счастливых соцветий! Пять! И потихоньку сжевала их. Боже мой, этого сиреневого счастья должно было хватить лет на сто, а не хватило даже на один вечер.

Мы пили вино, Ида с совершенно серьезным выражением лица  рассказывала  одесские анекдоты. Барабанщик Миша хохотал, хлопал себя по толстым ляжкам. Олег с Идой сидели на кровати. И я не просто видела. Я чувствовала, как ее горячее пышное бедро прижимается к его крепкой ноге, обтянутой джинсами. Я мучительно сглатывала соленый комок слез.  А он никак не глотался. И я улыбалась и снова глотала, запивая слезы терпким вином с привкусом шоколада. Улыбалась, всем видом показывая,   как мне плевать на ее бедро, на его насмешливую улыбку и  сильные длинные пальцы, небрежно перебирающие струны. 

Странный это был вечер. Случай свел нас в  вагончике. Таких разных, совершенно чужих. ПО крайней мере, так мне казалось тогда. Просто случай. И  внешне - все весело и непринужденно: вино, анекдоты, смех. Но я  ощущала приближение взрыва, как  ощущаешь приближение грозы. Теперь я думаю: неужели это моя пылающая ревность, сжигавшая меня весь вечер, неужели это она витала в душном сумраке вагончика, нагнетая  неясную тревогу и тоску? 

Мы вдруг разом замолчали. Стих смех. Миша задумчиво постукивал по коленке, Ида опять закурила. Олег, отвернувшись, смотрел в окно. В открытую дверь вагончика, в его душные наэлектризованные сумерки, вдруг влетела  бабочка с изумрудно-зелеными разводами на оранжевых крылышках. И заметалась  в поисках выхода.  Мы  завороженно уставились на нее. С каким-то болезненным интересом следили за ее ломаным бестолковым полетом. А она  неожиданно упала на ветку сирени и замерла. Оцепенела. 

- Веточка, тебе пора домой, - вдруг сказала Ида. Она не смотрела на меня, стряхивая пепел в свернутый из бумаги кулечек. 

- А ты? Ты идешь? - мною овладело строптивое  отчаяние.

- Нет, мы еще порепетируем.

- Я подожду.

- Не надо меня ждать! - в голосе Иды зазвучало плохо скрываемое  раздражение.

Барабанщик Миша  поднимается и, не прощаясь, выходит из вагончика. Ида выжидательно смотрит на меня. И я вдруг понимаю: я лишняя! Лишняя! Я должна уйти, а они останутся. Вдвоем. На этой узенькой койке.  Они любовники! Это мысль вдруг забилась в моем воспаленном мозгу безумной зеленой  бабочкой.  А как же песня? У беды глаза зеленые... И поцелуй в бокале? "Нет, я не уйду! Я не уйду!  Я не оставлю их вдвоем!  Ну же! - мысленно молила я флибустьера. - Прогони ее! Прогони! Пожалуйста! Умоляю тебя!"  В этот миг я возненавидела Иду. И сама испугалась этой острой, яростной ненависти.

Дальше опять провал.  Я не помню, как вышла из вагончика. Помню, как меня стошнило, и я блевала в кустах, склонившись  до земли. Помню, как потом, спотыкаясь о троссы, державшие Шапито, бродила бесцельно. Должно быть, ходила по кругу, как цирковая лошадь. И  все-таки упала, ободрав колено до крови. Помню, как привалившись к теплому брезентовому боку балагана, плакала беззвучно и никак не могла выплакать свое  горе. 

Эти двое там, в вагоничке, они и были моим безутешным горем. В сумочке искала носовой платок, а нашла  плоскую железную коробку с гримом. Как она попала ко мне в сумку, я не помнила совершенно. Открыв ее,   я с  горьким наслаждением вдохнула сладковатый аромат гримовальных красок. Пристроив на коленях зеркальце, я цепляла пальцем белую краску и размазывала ее по щекам, на лбу. В зеркале постепенно проявлялось грустное лицо белого клоуна. Не хватало только колпачка и зрителей. Черной краской я старательно нарисовала три  черных слезы, три черных капли  на щеке. Так я сидела под  брезентовой стеной Шапито, и настоящие слезы текли по нарисованным. 

Первые капли дождя гулко застучали по брезенту. Надо было идти домой, но я не хотела уходить. Ноги сами понесли меня к проклятому вагончику. Свет в окошке не горел, и сердце мое  съежилось от горя. Дождь усиливался. Я подошла совсем близко и даже дышать перестала. Все мое существо стремилось туда, где за хлипкой вагонной стенкой  продолжалась какая-то своя, неведомая мне жизнь.   Открытое оконце чернело тайной.  Там в этой черноте что-то происходило. Сначала я услышала шепот. Горячий  невнятный мужской шепот. Слов  я не разобрала. Смысл этих горячих слов утонул в шорохе усиливающегося дождя.  Но, боже мой, сколько страсти звучало в этом прерывистом задыхающемся шепоте мужчины. И тут же монотонную  шуршащую мелодию дождя и горячечное бормотание мужчины прервал женский  стон. Протяжный, горловой, вдруг оборвавшийся на самой высокой ноте.  И тишина обрушилась на меня. И оглушила. И в этой тишине я услышала сумасшедший стук своего сердца. 

Дождь лил все сильнее, я совсем промокла, меня трясло то ли от холода, то ли от невыносимой душевной боли.  А там, в вагончике, заскрипела кровать под тяжестью двух тел и прерывающийся голос мужчины повторил несколько раз:"Возьми...возьми"  И сразу за этими словами мужчина застонал, часто и хрипло дыша. Я представила, что происходит сейчас там, и слепая неистовая ревность охватила меня. Нашарив под ногами обломок кирпича, я с размаху запустила им в черное окно. Мой снаряд что-то поразил: испуганный крик и грохот чего-то упавшего раздались одновременно. 

Вспыхнул свет. В окошке замаячила лохматая голова Иды и голый торс Олега. Он нелепо подпрыгивал, натягивая  джинсы. Это было очень смешно. Никакой он не флибустьер, а самый обыкновенный   голый мужик. И я захохотала, склоняясь до земли, хлопая ладонями по мокрым застывшим коленкам.  И кажется я еще кричала: "Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу!"

Помню, как Олег обнял меня, подхватил на руки и понес . Помню его горячие губы на своем виске и прерывистый голос, щекотавший мне ухо:

- Маленькая дурочка! Что же ты наделала? Ты зачем себя раскрасила? Ты что придумала, а?  Клоунесса!  Девочка моя глупая! Чудо ты мое зеленоглазое!  Веточка моя!

Через неделю я уехала в стройотряд. А когда в сентябре вернулась в город, на месте Шапито в парке выстроились  цветные вагончики  обслуги "Луна-парка", то ли поляков, то ли чехов. Но самое большое потрясение ожидало меня дома. Ида уехала вместе с цирком, бросив мужа-футболиста и благоустроенную квартиру. Уехала за Олегом.  Больше я никогда их не видела. Не знаю, как сложилась у них жизнь. Обрели ли они счастье. Остались ли вместе. 

Но до сих пор самым ярким любовным воспоминанием в моей жизни остались  горячие руки Олега, горячие губы у виска и его радостный, удивленный  шепот под дождем: "Девочка моя! Веточка моя!"



Картинку взяла здесь http://www.offbeatenough.com/pictures/clowns-scary-or-fun/

Категория записи: Любовь и отношения

10 Ноября 2011 в 17:51

Давай!

Жертва? А кому она нужна? Твоя жертва? Разве кто-то заметил? Разве кто-то оценил? Конечно, ты совершенно искренне  тащилась на лобное место в длинной холстинной рубашке. Босыми ногами по острой гальке. Ступни, изрезанные острыми камнями, кровили. Терновый венец  на вспотевшем лбу сползал на глаза. Венок кололся и очень хотелось почесать лоб. Но жертва не должна чесаться, как простая нищенка из подворотни. И ты терпела и улыбалась навстречу плевкам. Ты  принимала плевки и камни, предназначенные не тебе. Ты смиренно утиралась, улыбалась, терпела боль и презрение. Ты же думала, что поступаешь по совести. И радовалась этим плевкам. И сердце твое трепетало от  счастья самопожертвования. Ты была уверена в своей правоте. Ты смотрела в лица этих людей на обочине, что пришли посмеяться над твоим унижением и смертью.  Они смеялись и швыряли в тебя комья грязи и камни. Они не знали, что ты принимаешь грязь и камни, предназначенные не тебе. Они чувствовали свою коллективную правоту. Они развлекались после тяжелой утомительной рабочей недели. Они имели право на яркое зрелище. Хлеба и зрелищ!  А ты в оплеванной клетке тряслась на разбитой телеге и с жалкой улыбкой  утирала плевки.

Тебя грела надежда, что он-то  оценит. Обязательно оценит твою жертву. И будет тосковать,   плакать. И там, на границе жизни и смерти, он пошлет тебе  благодарный взгляд сожаления, любви и надежды. 

 Стражники тащили тебя сквозь беснующуюся толпу на плаху. Ты упиралась, спотыкалась и оглядывалась. Ты искала  его. Ты не могла умереть, не увидев его благодарный тоскующий взгляд. Этот взгляд должен был унести  тебя, как на крыльях, от топора палача, от окровавленной плахи туда, где солнце плавает в нестерпимой сини благодатного неба. Но только безжалостный смех толпы, и сиющий солнечными бликами  топор видела ты. И ни одного сочувствующего взгляда. 

Где же ты, любимый? Ради тебя я пошла на плаху. Ради тебя!  Где же ты? Солнце мое!

Чужие грубые руки втаскивают тебя на помост и бросают на колени. Эти же безжалостные руки разрывают ворот холстинного платья, оголяя шею. Через несколько секунд ты умрешь. Ты готова, но для последнего вздоха тебе нужен только один взгляд. Его добрый  взгляд. Горюющий взгляд. И ты с радостью примешь смерть, потому что ты любишь. 

И ты, мертвея от дурного предчувствия, хватаешь палача за полы кафтана, за худые жилистые ноги и просишь погодить минуту. Только одну минуту. Ты утираешь внезапные слезы и оглядываешь  замершую толпу.  

Где же ты, любовь моя? Почему тебя нет рядом? Мне страшно! Неужели ты не видишь, как мне страшно! Сейчас  я уйду. Навсегда. Где? Где же твой горюющий взгляд? Где ты? Почему тебя нет рядом? 

Ты отчаянно цепляешься за последние секунды. И вдруг видишь его! Хвала Творцу! Ты видишь его. Твое солнце. Ради которого ты жертвуешь жизнью. Он  улыбается. Он улыбается?! Улыбается  миниатюрной брюнетке в зеленом бархатном платье. Он не смотрит на тебя. Тебя уже нет для него. 

И только сейчас, здесь, перед  лицом Вечности, ты  вдруг осознаешь  с беспощадной ясностью: все напрасно!  И твоя жертва напрасна. Он не понял, не оценил. И сейчас ты умрешь. За него. Ради него. А он будет улыбаться зеленому бархатному платью. Потому что ты уже - ничто. Ты уже прах. И пусть твое сердце все еще бешено колотится под холстинковым саваном, тебя уже нет. Для него нет. Нет! О Боже! За что же ты так? 

И ты понимаешь, что все кончится сейчас, здесь. Через секунду. И шепчешь пересохшими губами палачу, касаясь его влажной руки: " Я скажу... Когда можно..." И слезы бегут по лицу, капают на плаху, их  соленая горечь впитывается в соль слез сотен других несчастных, чьи души уже отлетели в небеса...

И  ты ложишься теплой еще живой щекой на плаху, и зажмуриваешься, чтобы не видеть  улыбки предавшего тебя человека. Ты слышишь нетерпеливый гомон толпы, ты чувствуешь запах теплого весеннего ветра. И прощаешь предавшего тебя. Потому что любишь. Потому что любовь сильнее ненависти и предательства.

Потому что любовь....  

И ты командуешь палачу:

- Давай!

Вспыхивает в лучах весеннего солнца острый топор, и твоя голова под восторженный вопль толпы катится по помосту, орошая кровью затоптанные доски. Капли твоей крови просачиваются сквозь щели помоста и теплым парящим ручейком впитываются в сухую землю.

Категория записи: Любовь и отношения

13 Сентября 2010 в 14:44

Помочь человеку!

В системе Демократор организован сбор подписей по проблеме № 2315: 
----------------------------------------------------------&n bsp;
Помогите спасти человека!!!! Эту женщину зовут Светлана Михайлова, проживает в Ленинградской области. Вот её обращение: Дорогие мои, у меня очень тяжелое заболевание «Спинальная мышечная атрофия ... 
----------------------------------------------------------&n bsp;

Сейчас по проблеме собрано 333 подписей. В ближайшее время будет подготовлено коллективное обращение граждан по этой проблеме и передано в ответственную организацию на бумажном носителе вместе со списком подписавшихся. 

Поддержите проблему - проголосуйте в поддержку решения проблемы и попросите своих друзей и знакомых поддержать проблему. 

ПЕРЕШЛИТЕ ЭТО ПИСЬМО СВОИМ ЗНАКОМЫМ, КОТОРЫЕ МОГУТ ПОДЕРЖАТЬ ВАС И ПРОГОЛОСОВАТЬ ЗА РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ
 top.mail.ru

Категория записи: Здоровье и медицина

18 Июля 2010 в 07:23

Старые пластинки. Нежная любовь с привкусом крови

У пластинки кто-то выбил кусок. Или откусил. Песни три в начале безнадежно пропали. Слушать их из-за откушенного куска было невозможно. Но четвертой песней шла ТА САМАЯ, ради которой он принес дефективную пластинку.  Он - студент четвертого курса юрфака, как мне казалось, был в меня влюблен. Песню исполнял Массимо Раньери. Имя ничего мне не говорило. Я и запомнила-то его не сразу. Песня, которую он принес, называлась "Нежная любовь". На итальянском. Итальянским я, увы, не владела. Но в юриста я влюбилась без памяти не без влияния знойного итальянца Массимо. 

Проигрыватель "Юность", купленный в кредит в музыкальном отделе универмага, все пластинки, попадавшие на его с трудом вращающийся диск, воспроизводил с собственным сопровождением: шарк-шварк, шарк-шварк, шарк-шварк. Это была сольная партия, а бэк-вокалом шел космический шум:шшшррррррррррррхрхрхрхр. Но это не мешало нам, усевшись в обнимку на провисшей раскладушке, наслаждаться "Нежной любовью" Нервно-страстный голос итальянца будоражил воображение, а слова я придумывала сама. Естественно, о нежной и вечной любви. Они жили долго, долго и умерли в один день... Наслушавшись Раньери, мы шли на берег Воронежа, и там в полном одиночестве под пристальным оком лимонной луны целовались на ледяном  ветру. Что мне шептал мой влюбленный студент? "Когда я смотрю на тебя, у меня кружится голова". И моя голова тоже уплывала, уплывала, а потом скатилась кровавым обрубком в сугроб, и колючий снег бесстрастно засыпал застывающие без поцелуев губы. И мертвые глаза мои гневно смотрели на целующуюся парочку: моего студента и мою подругу. Они ушли, обнявшись, не заметив меня, а я осталась там. Навсегда. Одна. Я и сейчас там, на заметенном снегом берегу. 

Несколько лет назад приехала в Воронеж и сразу же побежала туда, где лимонное око луны, и музыка вьюги, и теплый, терпкий, как вино, голос Массимо Раньери. Сердце дрогнуло, и сладко закружилась голова. Где ты сейчас, коварный мальчишка? Жив ли? Знал ли ты тогда, что только несчастная любовь по-настоящему счастливая? И не об этом ли со страстным ожесточением  пел далекими зимними вечерами солнечный итальянец Массимо?
Продолжение: http://www.proza.ru/2010/06/12/867

Категория записи: Искусство и культура

18 Июля 2010 в 07:15

Мне очень повезло, что я не родилась в Японии в...

Мне очень повезло, что я не родилась в Японии в средние века. А ведь могла родиться. Выйти замуж, работать в поле, не разгибая спины, по колено в воде, выращивая рис. Родить сына. Состариться. И каким-нибудь зимним утром, когда замерзшая звезда холодно заглядывает в крохотное оконце, а угли в очаге становятся похожими на прах, и от входной двери тянет ледяной стынью, проснуться от короткого толчка. И увидеть, как сын, взрослый сын, прячет глаза. А невестка сидит у холодного очага, сложив руки, как в гостях. И очаг пуст. И ты понимаешь, что еды сегодня не будет, для тебя не будет, потому что пришел тот день. Тот день. Ты берешь старый платок, чтобы накинуть его на плечи. Он тонкий и побит молью, но все же греет. Но невестка молча отбирает у тебя платок. И ты понимаешь, что тебе он больше не понадобится, а семье еще пригодится. И ты покорно выходишь из дома, холодный ветер пробирает до костей, и ты радуешься, что на улице так холодно. Значит, мучаться придется не долго. Выходит сын, он не смотрит на тебя, а ты все стараешься поймать его взгляд. Может, не сегодня? Может завтра? А, сынок? Но ты молчишь и не произносишь вслух этих слов.  А сын отворачивает глаза. И ты покорно вскарабкиваешься на спину сыну, потому что идти далеко, а твои ноги в последнее время совсем отказывают. И вы отправляетесь в путь. В последний путь. Ты закрываешь глаза, чтобы не видеть соседей, улицу, где ты прожила всю жизнь, дом, который ты построила своими руками. Ты прижимаешься щекой к теплой спине сына. Тебе не тяжело, сынок? Ты-то знаешь эту дорогу. Однажды ты уже шла по ней. Катила тачку, на которой лежала твоя мать. И вот теперь твой сын несет тебя на гору. И ты тихо радуешься этой последней возможности побыть с ним. "Наверное мы встретимся, сынок, - думаешь ты, - когда  маленький внук, повзрослевший и заматеревший, понесет тебя на гору. Но когда это еще будет!" А пока поживи, сынок. Поживи! Сын, карабкаясь в гору, тяжело дышит, и ты стараешься сжаться в комок, стать меньше, чтобы ему не было так тяжело. Ну, вот и пришли. Среди огромных валунов множество костей и черепов, выбеленных ветром и дождями. Быстро кончилась твоя последняя дорога. Сын опускает тебя на землю,   сажает так, чтобы камень прикрывал от ледяного ветра. И ты тихо улыбаешься его заботе. Радуешься, что вырастила хорошего сына. Достойного. Ты сидишь на снегу, привалившись спиной к ледяному камню, чувствуя, как ледяной холод проникает в тебя. Сын, потоптавшись, поворачивается и быстро уходит, почти бежит. Ты смотришь ему вслед, и когда он скрывается за поворотом, ты закрываешь глаза, и ждешь смерти. Но против воли ты прислушиваешься к звукам. Вой ветра, мертвый шелест высохшей травы, шорох снежинок, сдуваемых ветром. Это все не то. Ты надеешься услышать звук шагов, торопливых шагов возвращающегося сына. Надежда, совсем слабая, не оставляет тебя до самого конца, до тех пор, пока жизнь не уходит вместе с ледяным ветром из твоего закоченевшего тела. 

Могло быть так. И так было. Очень давно я смотрела фильм "Дорога на Нараяму" и ужасалась, и благодарила Бога, что эти страшные времена ушли в прошлое. Мне-то повезло. Я родилась в России. В цивилизованной России, где однажды утром сын усадил меня в "Хонду", и мы поехали вдвоем. В соседний город. Всю дорогу сын рассказывал, как замечательно и весело будет мне среди моих ровесников, какой это хороший дом-интернат. Самый лучший в области. Каких трудов и денег стоило устроить меня туда без очереди. "Ты, мать, будешь , как у Христа за пазухой! - повторял сын. - А мы будем тебя навещать. Я кивала головой и очень старалась, чтобы сын не заметил моих слез: часто моргала, слизывала соленые ручейки, струившиеся по щекам. На прощание сын чмокнул меня в щеку и уехал. А я смотрела, как черная "Хонда" выруливает на аллею и скрывается за деревьями. 

Я умерла через неделю. "От инфаркта, " - сказали сыну. "От тоски", - сказала я. Но никто не услышал моих слов, и только старая японка в поношенном кимоно грустно кивала головой.



Фото Александра Петросяна

Категория записи: Искусство и культура

24 Октября 2009 в 20:10

Звезда, упавшая с небес

 
У одиночества серый цвет пыли. У одиночества горький вкус невыплаканных слез. У одиночества сладковатый запах ладана. "Иисусе, согрей осиротевших Твоею таинственною отрадою, Иисусе, да не будет на земли горьких воспоминаний о нем". У одиночества нет будущего, только память...
Я никогда не рассказывала тебе о тебе. Хотя до сих пор храню в памяти множество мелочей, подробностей, деталей первой встречи с тобой. Казалось бы, зачем мне помнить, какого цвета в тот вечер было небо над Хиллерслебеном? А ведь помню. Цвета бледно-розовой леденцовой карамели. Такие продавали в нашем гарнизонном магазинчике. Те, кто побывал в Хиллере недавно, рассказывают о военном городке, как о покойнике. Разграбленные дома с содранными полами смотрят на заросшие травой улицы пустыми глазницами окон. Серая пыль запустения саваном легла на когда-то оживленный городок. Кажется еще чуть-чуть, и появятся черные и багровые шары лангольеров, пожирая, обращая в черное ничто все вокруг... Может, именно там, в умирающем Хиллере, догорает твоя звезда, упавшая с небес. И закаты над Хиллером по-прежнему карамельные, и воздух напоен вечерней свежестью, и небо ничуть не изменилось. Только нас с тобой там нет. И никто, кроме меня не заметил, что одной звездой стало меньше.
***
Прошло страшно подумать, сколько лет! Четверть века. Да, дорогой, у нас с тобой сегодня серебряный юбилей. Жаль, что не будет на нашем празднике ни гостей, ни застолья, ни песен, ни радостных криков "горько!" Не будет и тебя. Но какая ж свадьба без жениха, тем более серебряная? Вот и пишу я тебе, пишу в никуда, в черное ничто. А потом вслух перечитываю написанное. И включаю магнитофон, чтобы услышать твой голос. Наивная иллюзия общения. Горькая таблетка от тоски. Магнитофон с усилием протягивает ленту, звук чуть плывет. Я подпеваю тебе: "Для любви не названа цена, лишь только жизнь одна, жизнь одна, жизнь одна..."
***
В тот год походка у меня была, как в модной песне: "Летящей походкой ты вышла из мая и скрылась из глаз в пелене января". Именно такой, летящей, походкой в платье из искусственного шифона изумрудного цвета я пересекла школьный спортивный зал, где через несколько минут ожидалось начало моей первой праздничной вечеринки в новой школе. Вечеринки по случаю Дня учителя. А поскольку дело происходило в маленькой гарнизонной школе группы советских войск в Германии, то украсить вечеринку педагогов долженствовал военный вокально-инструментальный ансамбль "стопика" - сто пятьдесят третьего полка. Мальчишки - все, как по заказу, красавцы - уже настраивали инструменты. Вдоль стены выстроились столы с напитками и закусками. Батюшки! И чего же там только не лежало на огромных блюдах роскошно и обильно! После голодно-распределительной системы в Союзе продуктовое изобилие ошарашивало новичков, как средневековый наркоз дубинкой по голове. Я не стала исключением. Посетив впервые продуктовый магазин в Магдебурге, я тут же, не отходя от прилавка, дала себе слово: до возвращения на дорогую сердцу, но голодную родину перепробовать ВСЁ. В результате через год моя походка несколько подутратила летучесть, а мама, завидев отпускницу, ахнула: проводила в загранку тростиночку, а получила назад... Впрочем, я отвлеклась.
Вернемся в спортзал, где педагогические дамы с кислыми лицами - все, как одна явились на банкет в разноцветных платьях из "мокрого" шелка - уселись за столы и замерли, с преувеличенным вниманием слушая речь директрисы. "Мокрый" шелк в тот осенний сезон сыграл злую шутку с модницами нашего гарнизона. Наряды приобретались в глубокой тайне в Магдебургских магазинах. Предполагалось поразить и удивить. Ничего не скажешь: удалось! Что может быть мучительней для женщины, чем созерцать свое платье на чужой фигуре? Словом, дамы, оказавшиеся словно в униформе, виду, хоть и не показывали, но маялись. Немногочисленные мужчины, далекие от понимания женских страданий, маялись откровенно в предвкушении первой рюмки. Предвкушение явно затягивалось. Директриса произносила речь, как говаривал известный киногерой, коротенько так, минут на сорок.
Соло-гитара с озабоченным лицом пощипывал гитарные струны, хмурился, прислушиваясь к их звучанию, что-то подкручивал, подвинчивал. Струны издавали жалобное дзвинь! Гитарист удовлетворенно кивал и тут же начинал терзать струны снова. Вот до этого момента я все помню очень отчетливо. Наконец директриса дала отмашку, и обрадованные мальчишки на полную мощь врубили усилители. И все. Больше о застолье я не помню ничего. Скорей всего, оно текло своим чередом. Было разнообразно по содержимому блюд и тарелок и душевно по содержанию тостов, как и положено хорошему застолью. Вилки торопливо звякали, нестройно сдвигались наполненные водкой рюмки, издавая сытый утробный звук. "Передайте рыбку Александре Афанасьевне!", "Аллочка, вы этот салатик пробовали? Божественно!", " Нет, нет, мне - водочки!" "У меня созрел тост", "...выпить за нашего директора, самого замечательного директора ГСВГ, умницу и красавицу..."
С той самой минуты, как я услышала твой голос, все исчезло, испарилось, улетучилось, провалилось в тартарары. Остался только ты и песня, которая на долгие годы стала нашим талисманом: "Белый шиповник, дикий шиповник краше садовых роз, белую ветку юный любовник графской жене принес. Белый шиповник, дикий шиповник он ей, смеясь, отдал, листья упали на подоконник, на пол упала шаль..."
Знаешь, в тот первый вечер я даже не успела тебя разглядеть. Мне было все равно, какого цвета у тебя глаза и волосы, высок ты или нет. В тот вечер для меня это не имело значения. Я просто слушала тебя, очарованная. И мне очень, очень хотелось тебе понравиться. Пройдет несколько лет, и ты споешь для меня: "Очарована, околдована, С ветром в поле когда-то повенчана, Вся ты словно в оковы закована, Драгоценная ты моя женщина. Не веселая не печальная, Словно с темного неба сошедшая, Ты и песнь моя обручальная, И звезда ты моя сумасшедшая". И конечно, про белый шиповник. С какой бы сцены ты ни пел эту песню, для какой компании, за каким столом, я всегда знала, что поешь ты ее для меня. Мы встречались глазами, и между нами возникала не видимая остальным связь. Тонкой веточкой усыпанной белыми ароматными бутонами. А тогда, на учительской вечеринке, мне стало очень грустно, и я, как могла, утешала себя. "Ну и что ж, что ему только двадцать, - хорохорилась я, - спокойно! Мне сегодня тоже только восемнадцать. Ну....Восемнадцать лет и... сто двадцать месяцев. Но кого интересует этот временной довесок и кому нужна эта точность? Замуж я за него, между прочим, не собираюсь! Первый муж надолго отбил у меня охоту слушать марш Мендельсона. Да, я девушка с прошлым. Да, мне двадцать восемь, но сегодня я чертовски хороша в этом изумрудном летящем платьице из ткани, купленной, между прочим, на чеки в "Березке". Да и помимо платья у меня немало достоинств. Но, конечно, платье доминирует".
В какой-то момент я вдруг поняла, что песню про шиповник ты поешь для меня. Но если бы кто-нибудь в этот момент сказал, что ты будешь петь для меня всю жизнь, ради меня останешься на сверхсрочную службу, что через два года мы поженимся и у нас родится сын, я бы приняла это как дурацкую шутку.
А в тот вечер ты все-таки затеялся меня провожать.
- Я могу тебя только усыновить! - лицемерно вздохнула я. Помолчала и добавила:
- Ничего у нас с тобой не получится..."
Ты усмехнулся, мудро промолчал. И все у нас получилось.
***
Еще одно яркое воспоминание. Я только что родила сына, и тихонько ползаю по коридору роддома, наслаждаясь ощущением легкости и стройности, радостно удивляясь плоскому животу и тому, что опять вижу свои коленки. Чувства материнства я еще не ощущаю, просто радуюсь, что муки родов позади, что за окном солнце, и больничный двор весь в кустах цветущего шиповника. Меня зовут к окошку. Внизу я вижу тебя. Ты приплясываешь от нетерпения. Увидел меня - и лицо твое просияло таким счастьем, такой нежностью! Меня просто обожгло. Четверть века прошло, а твое счастливое запрокинутое лицо стоит у меня перед глазами.. И гроздья цветущего белого шиповника за твоей спиной.
***
Мы возвращаемся из театра. Смотрели "Юнону" и "Авось". Идем через весь город пешком. Взявшись за руки, мы медленно бредем по ночным улицам, переполненные впечатлениями от спектакля. Сына нянчит бабушка, торопиться нам некуда. Дневная жара схлынула, и на город опустилась ночная прохлада, насыщенная свежестью горных рек и снежных вершин. Выходим на площадь с фонтаном. Тихо, ни людей, ни машин.
- Потанцуем? - предлагаешь ты.
- А музыка?
- Момент!
Я кладу руку тебе на плечо, чувствую его горячее тепло сквозь тоненькую ткань рубашки. Ты прижимаешь меня к себе и тихо напеваешь: "Для любви не названа цена, лишь только жизнь одна , жизнь одна, жизнь одна..." Мы танцуем на ночной площади, целуемся и снова танцуем. Я снимаю туфли, и танцую босиком. Ты смеешься и шепчешь: "Когда ты станешь старенькой старушкой, такой толстенькой доброй бабулькой, я буду любить каждую твою морщиночку."
- Клянись!
- Клянусь этим фонтаном, этой площадью, этим небом и вон той звездой!
Ах, безмолвные участники нашего ночного бала для двоих: площадь, фонтан и звезда! Никто не призовет вас в свидетели, некому исполнить ту клятву. С каждым годом я буду становиться все старше, и никому в целом свете не будет никакого дела до моих морщинок. А ты останешься молодым. Навсегда. И может, когда-нибудь какой-нибудь особенно теплой ночью, напоенной ароматом цветов, старый фонтан взгрустнет, завидев яркую звезду, стремительно сорвавшуюся с темного небосклона.
***
Под Новый год у тебя обнаружили опухоль на связках, ты почти перестал петь. Тебя положили в краевую больницу. Стояла на редкость холодная зима. Городок наш утонул в сугробах. Каждое утро я поднималась в три часа, одевалась потеплей, брала толстую палку, чтобы отгонять бродячих собак, и шла по пустынным улицам на автовокзал к первому автобусу. Народу на этот рейс собиралось немного, и все мы отчаянно мерзли всю дорогу до Краснодара. Там я пересаживалась в трамвай и еще минут сорок ехала в больницу. Город с трудом просыпался. Кое-где в домах загорались окна, сверкали разноцветными гирляндами наряженные елки. Съежившись на холодном трамвайном сиденье, я завидовала этим теплым уютным окнам. Мне казалось, что там, за окнами, все здоровы и счастливы. Улицы города были еще темны и пустынны. Оттаяв дыханием окошечко на промерзшем стекле, я смотрела на застывшие улицы и вспоминала летнюю ночь, теплый асфальт под босыми ногами и твой голос: "Для любви не названа цена, лишь только жизнь одна, жизнь одна, жизнь одна..." В пустом трамвае, уткнувшись носом в пушистый воротник, я тихонько напевала нашу песню, и мне становилось теплее.
***
Я всегда боялась, что ты меня разлюбишь! " А как же! -рассуждала я.- Ты моложе меня, я старше, я раньше состарюсь, значит, надо стать не только самой любимой, но и самой нужной. И когда ты попросил меня сочинить слова к твоей мелодии, я с радостью согласилась. Еще бы! Женщину можно разлюбить, ликовала я, но творческого партнера - никогда! Мой замысел был коварен и прост: написать песню о том, как плохо тебе будет без меня, если вдруг ты разлюбишь:"Тихо в доме, в доме старом. Нас только двое - я и гитара. А когда-то рядом с нами ты была, ты рядом была. Молчит гитара, и в этом молчании боль расставанья и боль ожидания. Звенели струны, гитара пела, но ты ушла, но ты ушла - и она онемела..." А сегодня вдруг подумалось: я сама запрограммировала наше будущее. Стихи при всей их незатейливости оказались пророческими. Не о тебе я написала тогда - о себе. И вот он финал: дом, в котором нет тебя, онемевшая гитара, и мое горькое одиночество.
***
По ночам наш старый дом тихонько поскрипывает полами, словно пытается мне что-то рассказать. Должно быть что-то важное. Далеко за полночь, когда засыпают все отчаянные водители ревущих автомобилей, а соседские собаки впадают в чуткий сон, и пугливая тишина выбирается из спящего сада, дом продолжает жить независимой от меня жизнью. занавеску чуть колышет слабый ночной ветерок, и лунная дорожка на полу причудливо меняет очертания. И кажется, что по комнате скользит чья-то тень. Поскрипывают половицы в коридоре и столовой, легкий шорох за стеной, как шепот, только вот слов, как ни стараюсь, не разобрать. Тоненько звякнула гитарная струна. Гитара так и стоит за креслом, куда ты ее поставил. Ей тоже тоскливо, я думаю. И ночью она робко пробует свой голос. Иногда я беру ее, тихо касаюсь струн, но в моих руках она молчит. Я не умею заставить ее петь. Она помнит твои руки и не поет, а только всхлипывает. Я бережно возвращаю ее на место. Я понимаю ее. Мне тоже тоскливо без твоих рук.
Громко тикает старый будильник на тумбочке, отсчитывая секунды и минуты без тебя. Сколько он их уже насчитал! С каждым ударом маленьких молоточков ты все дальше от меня. Или я от тебя? "Я уплываю и время несет меня с края на край. С берега к берегу, с отмели к отмели, Друг мой, прощай. Знаю когда-нибудь с дальнего берега давнего прошлого ветер ночной принесет тебе вздох от меня". Я пою шепотом. Даже не пою, а проговариваю слова. Эту песню так часто мы пели вместе. Возможно, ты тоже подпеваешь мне, только я тебя не слышу. И лишь старый дом грустно поскрипывает в ответ. Наверное, со стороны это выглядит странно: в темной комнате, поздней ночью не то пою, не то скулю, как брошенная хозяином собака. Но некому смотреть на меня со стороны. В доме только я и моя горькая бессонница. "Ветер, ты старые ивы развей, нет мне дороги в мой брошенный край. если увидеть пытаешься издали, не разглядишь меня, Друг мой, прощай..." Я и не пытаюсь разглядеть тебя. Тихо-тихо я повторяю твое имя. Сережа, Сережка, Серенький! Я зову тебя и верю, что ты откликаешься из своего далекого-далека словами этой песни, которую мы так любили: "В полночь забвенья на поздней окраине жизни моей. Ты погляди без отчаянья, Ты погляди без отчаянья..." Извини, дорогой, но без отчаянья не могу. Все еще не могу. Поэтому пропусти этот куплет и, пожалуйста, спой последний: "Это не сон. Это не сон. Это вся правда моя, это истина. Смерть побеждающий вечный закон - это любовь моя. Это любовь моя. Это любовь моя."Я бормочу слова песни, а а в окно тихо заглядывает рассвет. Здравствуй, день. Здравствуй, грусть...
***
Письмо пришло не так давно. Письмо от учительницы хуторской школы. Она признавалась, что собиралась написать мне несколько лет, стеснялась, сомневалась и, наконец, решилась. Она вспоминала, как в первый раз услышала твое пение на одном из районных конкурсов, и буквально влюбилась в твой голос. Как однажды, несколько лет спустя, вместе с мужем пришла на свадьбу к родному брату, и увидела среди музыкантов тебя. Обрадовалась и, не удержавшись, похвалила брата: "Спасибо, братик, лучшего на Кубани музыканта пригласил, считай, что свадьба удалась!". Она слышала тебя всего два раза, но запомнила на всю жизнь. И очень благодарна тебе за испытанную радость от встречи с настоящим искусством. Это ее слова. Вот так, дорогой! Представляю, как бы ты радовался, приди это письмо раньше. Ну, почему, почему мы опаздываем с признаниями? Всегда опаздываем...
***
Когда тоска по тебе становится совсем уж непереносимой, я включаю кассету "Песняров": "Летняя ночка купальная Яснай растаяла знічкаю. Падаюць зоры світальныя Ў чыстыя воды крынічныя. Ой ты, дзяўчыначка мілая, Як жа ты свет упрыгожыла! Ластаўка ты шызакрылая, Легкі мой сон растрывожыла". И легко убеждаю сама себя, что в этом божественном ансамбле голосов, слышу и твой голос. Помню, как летним вечером после концерта "Песняров", когда зрители уже разошлись, мы сидели с Владимиром Мулявиным в автобусе. Разговаривали о музыке, просто о жизни, дожидаясь, пока организаторы концерта повезут музыкантов ужинать. К предложению прослушать тебя Мулявин поначалу отнесся без энтузиазма. Устал после концерта, да и вообще, мало ли находилось таких желающих попеть в "Песнярах". Но когда ты запел про летнюю ночку купальную, я увидела как оживился Мулявин, как неподдельным интересом вспыхнули его глаза.
- А "Веронику" сможешь? - спросил с подначкой. И когда в припеве ты вышел на самую высокую ноту, Мулявин улыбнулся в усы: " Наш человек!" Вы обменялись телефонами, он пригласил тебя осенью, когда ""Песняры" вернутся с гастролей, обязательно приехать в Минск. Пришла осень, но ты никуда не поехал. "Ну, как я скажу ему, что не знаю нот! - сокрушался ты. - я ж не смогу читать с листа!" Так уж сложилось в твоей жизни, что в музыкальной школе ты не учился. Гениальный самоучка, певший, как Бог, игравший на гитаре, рояле, саксофоне, ударных, ты, увы, не знал нотной грамоты. Я должна была тебя уговорить, убедить. Судьба сделала царский подарок, шанс, который нельзя было упускать. Но я молчала. Упрямо молчала. Иногда молчание равноценно предательству. Тогда я была уверена, если ты уедешь в Минск, я тебя потеряю. Я говорила себе: "Пусть он решит сам, он должен решить сам". Ты почувствовал мое молчаливое несогласие и остался. Моя ревнивая любовь сыграла роковую роль в твоей жизни. Простил ли ты меня, дорогой? Только я-то себя не простила. Я до сих пор помню номер телефона в Минске. Как-то, когда и Мулявина уже не было в живых, когда "Песняры" раскололись на два ансамбля, и божественное звучание их голосов осталось только на старых пластинках, я набрала этот минский номер по межгороду. Что-то настроение было поганое, какая-то нудьга томила. Долго ждала, но так и не услышала ответного гудка. В телефонной трубке что-то шелестело, потрескивало. Это был звонок в никуда, в черное ничто, звонок туда, откуда не бывает ответа.
***
Перебирая старые кассеты, - я прослушивала их, раскладывала по футлярам, подписывала, - вдруг обнаружила одну. С твоими песнями. Ты не поверишь, как я была счастлива. Я вспомнила, как ты ее принес, такой оживленный, радостный. Тебе так хотелось разделить эту радость со мной. Ты улыбался, тормошил меня. А я почувствовала запах вина от тебя и страшно рассердилась. Ты был любимцем публики, какие-то люди вечно останавливали тебя на улице, радостно лезли обниматься. "Как, ты не помнишь, Сереж?! Да ты ж играл свадьбу у кума!" Всем обязательно хотелось с тобой выпить, а ты боялся обидеть людей, не мог отказаться. Вот и в этот раз наверняка опять обнаружился почитатель твоего таланта с очередной бутылкой. Ты уже включил магнитофон и звал меня слушать, а я все отказывалась, ссылаясь на дела. Но ты все-таки уговорил. Я слушала со скучающим видом, откровенно демонстрируя свое равнодушие. Вредничала. Хотела тебя наказать. Ты смотрел на меня с недоумением, и в твоих карих глазах плескалась обида. Как грустно мне теперь. Тогда я была уверена, что впереди еще целая жизнь. И на все у нас с тобой хватит времени. В тот день ты с ребятами сделал рабочую запись репетиции на обыкновенный бытовой магнитофон. С ошибками, случайными репликами. Твоими репликами. Идет вступление к твоей песне «Опустошение» , ты поешь первые две фразы: «Нет, я себя не сберегу, мне ничего уже не хочется, найти себя я не смогу...» И останавливаешься, и делаешь замечание клавишнику: «Клавиши я должен слышать!». А потом начинаешь петь снова. Тогда я сердилась, что этой репликой ты испортил хорошую запись хорошей песни. Теперь я тихо радуюсь, слушая тебя. И каждый раз ужасаюсь этой пророческой фразе: «Нет, я себя не сберегу...» Не берег ты себя, дорогой, и не сберег.
***
Когда твое сердце, твое чуткое доброе сердце, остановилось, мы с сыном, пока ехала «скорая помощь» , пытались запустить его, вернуть к жизни. Пытались, как умели. Но оказалось, что не умеем. Но, может, не было в том нашей вины? На следующий день ты должен был петь Богу на открытии Владимирского храма. Но Бог рассудил иначе. Я смею думать, что ты все-таки пел. Но пел уже в ангельском хоре. Я робко надеюсь, что твой божественный голос пригодился и там, куда ты ушел от нас. Когда-то, давно, я прочитала, стихи о сердце. Там были такие строки: «А я тебя, родное, не жалела!» Ты никогда не жалел свое сердце. Ты щедро отдавал его своим друзьям, по первому зову, и даже без зова. Ты умел сострадать чужому горю. И это был твой самый большой талант. И в тот день твое сердце не выдержало. Остановилось. Кого винить?
***
Пять лет тебя нет. Я слишком хорошо помню тот знойный июльский день, беспощадное обжигающее солнце. В то лето оно было особенно сумасшедшим. Асфальт под ногами плывет. От свежевыкопанной прогревшейся земли идет сытый нутряной дух, и меня мутит от этого жирного запаха. Гроб стоит на табуретках посреди дороги. Все отошли, чтобы я могла попрощаться с тобой, и сиротливо переминаются в стороне. Я склоняюсь над тобой. Всматриваюсь в твое лицо, такое странно чужое. Мне надо запомнить тебя. Таким. Я не знаю, зачем, но чувствую: мне обязательно надо запомнить тебя уходящего. Слезы застилают глаза, и твое лицо плывет, словно оживает. Я утираю слезы и глажу твое застывшее лицо, твое крепкое плечо. Последняя ласка. Даже через рубашку и пиджак моя дрожащая ладонь ощущает каменную твердь и морозный холод твоего мертвого тела. Как я любила тебя ласкать. Каким живым и горячим ты был. Каждую ночь склонялась я над тобой, целуя твое разгоряченное любовью тело. Мои губы бережно скользили по твоей шелковистой коже, ощущая под ее влажным покровом мощные мышцы, наслаждаясь твоей мужской силой. И вот я склонилась над тобой последний раз. Последнее объятие, последний поцелуй. Прощай, дорогой!
***
Помню, когда мы поженились, ты очень сильно простудился и заболел. Я тебя выхаживала. Незадолго до смерти ты сказал, что еще жив только потому, что я тебя не раз спасала, отвоевывала у смерти… И вот не получилось, не сумела. Прости меня, родной. «Заслонивши тебя от простуды, я подумаю: Боже Всевышний! Я тебя никогда не забуду! Я тебя никогда не увижу! И качнутся бессмысленной высью пара фраз, залетевших отсюда: я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду» Мы хотели спеть эту песню, в Москве, на выставке прессы, куда нас пригласил председатель Союза журналистов России Всеволод Богданов. Репетировали. Но смерть все поломала. Каждый год я перешагиваю через эту скорбную дату и тихо иду дальше. Одна. Не вдова, нет. Я венчанная Богом жена. Ею и останусь.
"Ни скрипа, ни шороха в доме пустом,
он весь потемнел и намок,
ступени завалены палым листом,
висит заржавелый замок...
А гуси летят в темноте ледяной,
тревожно и хрипло трубя...
Какое несчастье
случилось со мной —
мне жизнь доживать
без тебя".
По этой ссылке можно послушать песни в исполнении Сергея, но не сумела установить ее действующей, прошу прощения, надо набирать через поисковик:
http://music.privet.ru/user/verba_686

Категория записи: Искусство и культура

20 Сентября 2009 в 18:32

Веркина миссия

Дверь с треском распахнулась, саданула ручкой по стене, обвалив кусок побелки. Что-то загрохотало, зазвенело, должно быть, завалился шкаф с рабочей одеждой. Он перегораживал коридор на две половины. Первая, вроде парадного входа в хатку. Здесь лежал на полу вытертый коврик, стояла полочка для обуви. А вторую половину использовали как кладовую для хранения всяких ненужных вещей. Тут примостилось старое кресло с порванной обивкой, Раскорячился сколоченный наспех стеллаж для пустых банок, громоздились коробки, набитые вышедшим из моды тряпьем. Носить нельзя, а выбросить жалко. Каждый раз, возвращаясь домой в подпитии, Федор то дверцу у шкафа вывернет, то ручку с мясом вырвет. А теперь вот и вовсе завалил. Вера уронила нож, и он с тихим плеском утонул в кастрюльке с начищенной картошкой. Вытирая мокрые ладошки о фартук, она выглянула в коридорчик. Так и есть. Федор всем своим могучим телом навалился на злополучный шкаф, тот, не выдержав напора, рухнул на стеллаж с банками. Так они и лежали в коридорчике рядком: шкаф - на стеллаже, Федор – рядом. Кожаная куртка мужа покрылась подсохшей коркой грязи. Видно, по дороге домой Федор успел поваляться в луже. Мокрые полурасстегнутые брюки сползли, обнажив солидное брюшко. Вера молча перешагнула через распростертое тело мужа, закрыла входную дверь на замок. Взяла с кресла маленькую подушку-думку, подложила под голову мужа, погасила свет и вернулась на кухню.
 
За годы семейной жизни любовь Федора выпить как-то незаметно переросла в неуправляемую страсть. Вера сначала злилась, скандалила, потом только плакала, жалея себя, потом плакала, жалея Федора. Но жалеть мужа она начала не сразу. Как-то, когда казалось все – больше нет сил терпеть! - задумала Вера уходить от мужа. В тот день шла она мимо церкви и сама не поняла, зачем, но зашла. Словно сами ноги привели. В Бога-то она не то, чтобы верила, а так, как все. Яйца на Пасху красила, да если приснится отец или мать умершие, сходит на следующий день в церковь, поставит свечку. Вот и вся вера.
 
Батюшка слезный рассказ Веры выслушал и покачал головой:
 
- Беда у мужа. А ты его в беде оставить хочешь. Грех это. Твой муж – твой крест. Ты сейчас от своего креста избавиться хочешь, облегчение себе сделать. Но тогда твой крест понесут твои дети.
- Нет, у нас детей, батюшка! Бог не дал!
- А ты молись, дочь моя. По молитве твоей, по вере и воздастся.
Вера затуманившимися от слез глазами смотрела, пригорюнившись, на строгое юное лицо молоденького священника и думала: «Легко тебе говорить, а каково жить с пьяницей!» Но от мужа не ушла. А наоборот, как советовал батюшка, начала Федора жалеть. Запал ей все-таки в душу тот разговор, и глаза батюшки, строгие и участливые. Только поначалу не очень получалось жалеть, больше прибить хотелось. Но Вера старалась не замечать безобразий пьяного мужа, перестала ругать его, молча укладывала пьяного Федора спать, молча перестирывала замаранную одежду.
 
- Дура, ты Верка! Ой, дура! - возмущалась единственная Верина подружка Танька. - Ты же жизнь свою под ноги этому алкашу несчастному кладешь. Гони ты его в шею! Ты еще молодая, замуж выйдешь, родишь.
- А Федора куда девать? Он же совсем сопьется без меня. Погибнет.
- Вот дура! Блаженная! - сердилась Танька и уходила, хлопнув дверью.
А Вера купила в церковной лавке икону Божьей Матери «Неупиваемая чаша» и поставила на книжную полочку за стекло. Сейчас, она зашла в комнату, где стояла икона, прислонилась пылающим лбом к прохладному стеклу и заплакала.
 
- Не могу больше! Сил моих нет! Ну, нету моченьки терпеть! Уйду! Зачем я живу с ним? Зачем я вообще живу? Забери ты меня, не могу я больше! Не могу! - Вера уже кричала в голос. Слезы застилали глаза, солоноватым ручейком затекали в рот. Она судорожно сглатывала их, а они все бежали и бежали, словно все горе ее, накопившееся в душе, прорвалось, как река через плотину, чтобы враз излиться горючими слезами.
Печальное лицо Богоматери оказалось совсем близко. Ее воздетые к небу руки выражали безутешную скорбь. Сквозь затуманившееся стекло Вера видела большие тоскующие глаза девы Марии, жалеющие ее, Веру. И показалось вдруг ей: слезинка скатилась по смуглой щеке Богородицы. Вера сильно зажмурилась, поморгала и приблизила к иконе испуганные глаза. Ну, да! Вот она, слезка! Живая! Дрожащими непослушными руками Вера отодвинула стекло и замерла, пристально вглядываясь в лицо Богоматери. И вдруг совершенно неожиданно для себя легко коснулась губами ее щеки, там, где остался влажный след слезы. Губы ощутили тепло и персиковую бархатистость лика. Почудилось? Живая? Да нет! Не может быть!
 
Утеревшись фартуком, Вера пошмыгала носом, успокаиваясь. На икону она старалась не смотреть. Ее смущал и волновал пристальный взгляд Богородицы. Собравшись духом, Вера осторожно достала икону из-за стекла, машинально ладошкой смахнула пылинки, прижала Богородицу к груди, как ребенка, и побрела в спальню.
- Надо же! Заплакала! - шептала она смущенно, неловко поглаживая икону, - Пожалела меня! Надо же!
Вера, не раздеваясь, прилегла на кровать, по-прежнему прижимая икону к груди. Она держала ее так, как все матери мира держат своих первенцев. Бережно. Она поглаживала ее, нежно касаясь ладошкой картонной изнанки лика. Так мать гладит головенку приникшего к ней ребенка.
- Ты не плачь! - приговаривала она. - Не расстраивайся! Подумаешь! Муж пьяный домой пришел! В первый раз что ли! Я сильная. Я выдержу. Только ты не плачь. Ладно? Я не стОю твоих слез. Кто я такая? Так! Пустышка! Травинка сорная. Так хотела ребеночка. И Федя хотел! Не получилось. Он, может, и пьет потому. Ой, только ты не подумай! Я не упрекаю тебя!
 
Вера отняла икону от груди и испуганно посмотрела на Богородицу. Вздохнула горестно.
- Как же у тебя сердца-то на всех хватает? На всех, на нас. Ой-ой! Ты прости меня! Но вот у тебя есть Сын. Ты знаешь, что это такое, когда есть сын. А я? А я не знаю. Разве ж это правильно? Вот скажи, что мне делать?
Вера с надеждой вгляделась в лицо Богоматери, словно тут же рассчитывая услышать от нее ответ.
- Молчишь...
Она снова прижала икону к груди.
- Вон, счастье мое в коридоре валяется. Пьяное. Батюшка сказал: мой крест. Да я не отказываюсь. Только мне бы понять, чем я провинилась, что такой крест у меня? Я бы исправилась. Правда! Батюшка говорит: жалеть надо. А где же силы взять для жалости? Тут на днях по телевизору показывали детишек бездомных, ну, сироток. У одного пацанчика такие глазенки! Грустные! Прямо запали мне в душу! Вот все во мне перевернули! Слушай, а может, нам ребеночка взять? Ну, пацаненка этого, что в телевизоре был? А? Что скажешь? Может, и Федя пить бросит. Он ведь по молодости знаешь какой был! Ласковый! Добрый! А батюшка говорил, если Господь не дал мне своего ребеночка, значит, надеется, что я сиротке мамой стану. Мол, у бездетных на земле это... как же это слово он назвал?.. забыла я... А! Вспомнила! Миссия! Сироток согревать. Видишь как! Надеется на меня Господь! Может, и в самом деле сиротку взять? Я бы любила его...
 
Вера еще долго шептала, рассказывала, то поглаживая икону, то с надеждою вглядываясь в лицо Богоматери. Она и не заметила, как уснула. И во сне лицо ее, тронутое легкой улыбкой, казалось молодым и счастливым.
 
Она проснулась ранним утром от стука молотка. Значит, Федор уже проспался и делом занялся. Вера улыбнулась, давно она не просыпалась в таком хорошем настроении. И Богоматерь этим замечательным утром смотрела на Веру спокойным мудрым взглядом. Ее воздетые руки, словно благодарили небеса. И Младенец Спаситель улыбался Вере. Быстро поставив икону на место, она перекрестилась и утвердительно кивнула, мол, не волнуйтесь, все путем. Все еще улыбаясь, она выглянула в коридор. Мрачный небритый Федор ремонтировал шкаф. Он хмуро взглянул на жену:
- Ты чего это с иконой легла? Помирать что ль собралась? Ты мне это брось! Чего улыбаешься-то?
Вера подошла к мужу, погладила взлохмаченные редеющие на макушке волосы:
- Федь, а давай ребеночка возьмем из детдома? А?
- Да, делай что хочешь! - сердито отмахнулся муж и отвернулся, но Вера успела заметить, как легкая улыбка тронула его губы.

Категория записи: Любовь и отношения

26 Мая 2009 в 19:34

Рысь

 С некоторых пор руки у меня ободраны, как будто каждый день я продираюсь через кактусы где-нибудь в джунглях. Это Рыськина работа. Ее грациозная кошачность или кошачья грациозность вводит в заблуждение всех. Никто и не подозревает, что внутри милой кошечки живет гибрид мустанга и кактуса. Я тоже купилась на необыкновенный разрез зеленых глаз и невинную мордашку. Теперь вот хожу вся ободранная, как обои в кухне. Я-то думала, что дети привезут сытую толстую кошку, которая будет сонно мурчать у меня на коленях. А привезли Рыську. Целыми днями она, оттопырив хвост, скачет боком, как необъезженный мустанг и при этом отчаянно царапается, если неосторожно попадешься ей на пути. В своем неукротимом стремлении к независимости она уступает только незалэжной Украине. А так – впереди планеты всей. Когда Рыська выходит на тропу войны, семья боязливо жмется к стенкам и лишний раз боится моргнуть. Наскакавшись вволю по комнатам, Рыська падает там, где ее свалила усталость и засыпает. Наконец-то наступает наше время. Толкаясь и отпихивая друг друга, мы гладим ее острую мохнатую мордашку, щекочем за ушками, почесываем брюшко в тщетной надежде услышать благодарное мурлыканье. Никогда, ни разу я не слышала, как она мурчит. Этакая инопланетянка, железная леди кошачьего разлива. Мне кажется, я ее понимаю. Это уже четвертая квартира за ее недолгую кошачью жизнь: тут не то, что замурчишь, завоешь! Я помню ее ошеломленный взгляд, когда она в первый раз увидела Грея во дворе. Наш добродушный немец всунул свою лобастую башку в открытую дверь, должно быть, хотел представиться новой жиличке. Рыська, до этого в упоении скакавшая по коридору, остановилась так резко, что мне показалось – я явственно слышу скрип тормозов. С минуту она таращилась на Грея своими безумными глазищами, а потом отчаянно застонала. Это было очень похоже на тоскливое:ох-ох-ох! И это было так по-человечески понятно. «Ну, вот, - говорил весь ее встопорщенно-испуганный вид, - только этого мне не хватало! Что ж теперь делать, как теперь жить, когда во дворе бегает такое чудище!» На нас, понятное дело, у нее надежды нет. Раз мы допустили такое мохнатое, огромное безобразие, рассчитывать на нас нечего. По утрам Рыська усаживается на подоконнике и задумчиво смотрит в небо. Неужели она молится своему кошачьему богу? Интересно, о чем?

Категория записи: Животные и растения

3 Апреля 2009 в 17:47

Грымза

  

В семье Елены Ивановны беда – сын женился. Не спросив благословения, женился. Просто привел в дом девчонку без роду без племени. Родителей у нее нет, живет с бабушкой. Нищета страшная. Можете себе представить – в этом месте своего рассказа Елена Ивановна всегда закатывает глаза, изображая смесь негодования с удивлением, - эта так называемая жена пришла к нам в дом с ОДНИМ  пакетиком, а в нем пара рваных трусов – и все! А мой Вадик – здесь Елена Ивановна  обязательно утирала слезы – он такой доверчивый, он такой возвышенный. Эта дрянь его женила на себе. Опоила, наверное.

 

Подружки Елены Ивановны сочувственно ахали и сокрушенно осуждали нравы современной молодежи. Получив моральную поддержку, Елена Ивановна вернулась домой в боевом настроении и с ходу объявила самозванке войну. Жестокую войну мелочных придирок. В этой изматывающей битве самолюбий женщины большие мастерицы. Общение с нежеланной невесткой свелось до минимума. В присутствии сына Елена Ивановна  с энтузиазмом вспоминала его школьных подружек, дочерей соседей и друзей, недвусмысленно намекая, какие возможности упустил ненаглядный Вадик, женившись так необдуманно. Когда же сын уходил на работу, Елена Ивановна   принималась за невестку. Кто же так моет полы! Чистый пол – это лицо женщины! Кто же так моет посуду! Чистая посуда – это лицо женщины! Кто же так стирает! Чистое белье – это лицо женщины! Когда семья садилась за стол, Елена Ивановна пускалась в пространные рассуждения о семейном счастье, которые неизменно  сводились к одной простой, как угол дома, мысли: женщина, не умеющая варить борщ, не достойна носить гордое звание жены. Под эти нравоучительные  рассуждения  неумелые борщи, приготовленные невесткой, как-то незаметно поедались.

 

Елена Ивановна  ежедневно проверяла комнату молодоженов: все ли там в порядке, протерта ли пыль, аккуратно ли сложены вещи Вадика в шкафу, нет ли дырочек на носках сына и если находила какой-то непорядок, устраивала истерику с хлопаньем дверей, поеданием сердечных лекарств и рыданиями, транслируемыми из своей спальни на всю квартиру. Надо признать, невестка безропотно исполняла любую прихоть свекрови, старалась угодить. Вставала раньше всех, ложилась – позже. Но Елене Ивановне этого было мало, ей нужно было, чтобы ненавистная девчонка ушла, оставила сына .

 

На день рождения невестки в гости пришла ее бабушка, принесла  букетик астр из собственного палисадника и любимые внучкины пирожки с капустой, только что испеченные, еще горячие. Бабушку полчаса держали на лестнице, пока невестка перемывала пол. Разве могут гости ходить по полу, который так отвратительно вымыт? Это же неприлично! И неприлично ходить в гости без приглашения. На робкие оправдания невестки, что бабушка – не гость, а родной человек, Елена Ивановна изумленно вскинула брови, что должно было означать полную неуместность разговора о каких-то родственных отношениях. Науку вскидывать брови Елена Ивановна освоила в совершенстве. Когда же дошла очередь до пирожков, Елена Ивановна заявила, что не может позволить сыну есть пирожки, приготовленные в антисанитарных условиях и просто напичканных бактериями и микробами. Бабушка сидела ни жива, ни мертва, невестка, опустив пылающее от стыда лицо, кусала губы, сдерживая слезы, а сын, выслушав рассуждения матери о смертельно опасных для его жизни пирожках, пристально глядя матери в глаза,  съел с десяток пирожков, глотая их почти нежеваными. Напрасно Елена Ивановна вскидывала брови и хваталась за сердце, на этот раз не сработало.

 

На следующий день обожаемый Вадик, забрав жену, ушел жить в неблагоустроенную хатку бабушки. Поначалу Елена Ивановна мстительно представляла, как встретит она неразумное дитя, когда, намыкавшись в приймах, сын вернется домой. Но время шло, а сын не возвращался. Не звонил, не приходил,   и – о, ужас! – не поздравил мать с днем рождения. Впервые в жизни не поздравил.

 

Елена Ивановна смертельно оскорбилась и замкнулась. Целыми днями, слоняясь по пустой квартире с правильно вымытыми полами и посудой, она мучительно думала, где совершила ошибку,   что в ее действиях было не так. Она же искренне хотела сыну добра, почему же он так подло с ней поступил? По ночам, ворочаясь от бессонницы, она  тихонько плакала, жалея себя и непутевого сына. Стороной до нее доходили слухи, что невестка родила дочь, вышла на работу в школу, а малышку доглядывает прабабушка.

 

Известие о том, что она стала бабушкой, вызвало в душе Елены Ивановны сумятицу чувств от острой ненависти  к постылой невестке, укравшей сына,   до болезненного любопытства – что же оно там родилось. Украдкой ей удалось посмотреть на внучку. В душе ее шевельнулась зависть, когда она увидела, как  прабабка  нянчит малышку. И тут же мелькнула мысль, как было бы хорошо, если бы у Вадика была другая жена, желанная. Как бы она, Елена Ивановна, любила и пестовала  внучечку! С того дня привычное чувство ненависти к невестке разгорелось с новой силой. Мерзавка не только забрала у Елены Ивановны единственного сына, но и лишила ее любимой внучки. А полюбить ребенка этой девки, так она называла теперь невестку, Елена Ивановна просто не могла. Это было выше ее сил.

 

От постоянных слез и раздирающих сердце дум Елена Ивановна заболела. Она даже ходила к гадалке и просила сделать на сына отворот, чтобы разлюбил он эту девку, одумался и вернулся домой. Гадалка деньги взяла, пообещала помочь, и Елена Ивановна с замиранием сердца стала ждать результата. Весть о том, что невестка умерла родами, застала ее врасплох. О таком замечательном разрешении проблемы она даже мечтать не смела. Теперь-то, наконец, Вадик вернется домой и найдет себе нормальную женщину. Он молод, он еще будет счастлив. Родившегося мальчика можно будет отдать на усыновление, а старшую девочку – в детский дом. Мужчине одному, без женщины, трудно воспитывать детей. Никто Вадика за это не осудит. Елена Ивановна ходила в приподнятом настроении, даже покрасила волосы в другой, эффектный, цвет и изменила прическу. Каждый день она ждала звонка сына, но он не объявлялся. До нее доходили слухи, что сын уж очень убивается по умершей жене. Дурачок! Наконец, устав ждать, Елена Ивановна отправилась за сыном сама. Домой она вернулась потрясенная. Сын встретил ее, как чужую, никак не мог взять в толк, о чем она говорит, и все переспрашивал, как  глухой: «В детский дом? Я не понял, ты предлагаешь отдать Ларочку в детский дом, а Петьку – чужим людям? Я, наверное, не понял…» В его взгляде было что-то такое, что Елена Ивановна почувствовала – разговора не получается. Домой она пришла совсем больная, долго сидела у стола, перебирая в памяти тягостные подробности разговора с сыном.

 

Потянулись тоскливые дни. Вечерами Елена Ивановна листала альбом с фотографиями. Вот Вадик в детском саду на утреннике, а вот он пошел в первый класс. Здесь он, первокурсник,   с ребятами из группы. Смеется беззаботно. А на этой фотографии… Стоп! А кто же это рядом с Вадиком? Елена Ивановна надела очки и присмотрелась. Вот она, разлучница. Стоит рядом с сыном. Улыбается, змея.  Вползла в семью, и радуется. Забывшись, Елена Ивановна продолжала думать о невестке как о живой, и все пыталась понять, чем эта невзрачная нищая девчонка взяла ее сына? Что он нашел в ней? Она с болезненным любопытством вглядывалась в простенькое девичье лицо. Ну, глаза большие, а нос – картошкой, волосенки жиденькие. Господи, да разве ж Вадику такую жену надо было!  

 

Дни шли за днями, складываясь в месяцы. Месяцы - в годы. А сын и не думал возвращаться. Елена Ивановна и плакала, и просила, и в церкви свечку ставила. Не помогло. Тогда, отчаявшись, Елена Ивановна стала умолять мертвую невестку отпустить сына. «Ну, сейчас-то, отдай его мне, - просила она слезно, вглядываясь в фотографию разлучницы, - зачем он тебе теперь-то? Отпусти!» Но не было ей ответа. Девочка на фотографии все также беззаботно улыбалась, словно знала какой-то секрет, неведомый Елене Ивановне.

 

Пошли годы. Елена Ивановна пожелтела, как-то усохла и часто болеет. Когда болезни отпускают,  она приходит на кладбище, где похоронена невестка,   и подолгу сидит на скамеечке у ее могилы, плачет, жалуется на сына, на замучившие  болячки, на бессонницу на то, как пусто и одиноко ей в большой, выдраенной до блеска квартире. Больше Елене Ивановне пожаловаться некому. Невестка с фотографии на памятнике смотрит куда-то вдаль с задумчивой улыбкой. А Елене Ивановне, кажется, что невестка ей сочувствует. Наплакавшись, Елена Ивановна, принимается полоть сорняки, поливает цветы и все говорит, говорит, пересказывая последние городские сплетни и новости. Потом достает нехитрую снедь,   не спеша обедает, и вновь за работу. Надо сирень обрезать, разрослась, анютины глазки пересадить. Так время в заботах и проходит. Управившись, Елена Ивановна собирается домой, крестится, кланяется памятнику.

 

- Ну, прощай, покуда, - со вздохом говорит она. И, помолчав, добавляет тихонько, - дочечка…

 

Категория записи: Семья и дети

2 Апреля 2009 в 18:34

Нелюбимая

Эту песню умыкнула у Netochka/ Очень уж она мне нравится)))

Категория записи: Искусство и культура

18 Марта 2009 в 15:25

Дорогая моя Настена

Чертовщина какая-то! – сказал  Иван Васильевич Пирогов, соскочив с жены Анастасии Петровны и включая свет. Но Анастасия Петровна не слышала, как супруг, шлепая по полу босыми пятками, путаясь в трико, ругается черными словами. Она пребывала в глубоком обмороке. Пять минут назад Иван Васильевич, как и положено было в семье Пироговых по пятницам, приступил к выполнению супружеских обязанностей. Ритуал за долгие годы супружеской жизни был выверен по секундам и выполнялся автоматически. И вот в тот момент, когда жена должна была сердито потянуться и сказать привычное: «Отстань, Ваня!», а Иван Васильевич также привычно проверить готовность и приступить собственно  к процессу, - раздался страшный вопль. Иван Васильевич приятно удивился такому проявлению чувств. Анастасия Петровна отличалась исключительной сдержанностью и даже в самую первую ночь, вспомнилось Ивану Васильевичу, отреагировала гораздо спокойней. Но тут жена нанесла мужскому самолюбию мужа чувствительный удар:

 

- Смотрит! – возопила она, указывая пальцем куда-то вверх, и потеряла сознание. Иван Васильевич с трудом, проклиная радикулит, повернулся и обомлел: прямо с потолка на него смотрела  бело-зеленая мерцающая рожа и вроде даже подхихикивала.

 

- Чертовщина какая-то, мать твою трах! – в сердцах воскликнул Иван Васильевич, прерывая процесс. – В своем, понимаешь тратата доме нет, понимаешь, тратата покоя, тратата их мать!

 

Он включил свет – рожи не было. На девственно чистом потолке дремала муха – и никого! Он выключил свет – рожи не было.

 

- Померещилось! – облегченно вздохнул Иван Васильевич, приводя жену в чувство. – Мираж!

 

Продемонстрировав Анастасии Петровне потолок при свете и без света, Иван Васильевич уже начал задремывать, но какое-то смутное чувство терзало его и не давало уснуть.

 

- Ах. Да-а-а… процесс! – вспомнил Иван Васильевич и, похлопав жену по теплой спине,   уже было и ногу занес, но от страшного крика жены похолодел: на потолке вновь мерзко подмигивала и улыбалась мерцающая рожа. В глазах у Ивана Васильевича потемнело, и он рухнул на бьющуюся в истерике жену.

 

Утром супруги Пироговы исследовали потолок сантиметр за сантиметром – ничего. Потолок как потолок.  После детального обстукивания, поковыривания и даже пробования на вкус Пироговы, растерянные и усталые,   прилегли отдохнуть. Весь день супруги провели в томительном ожидании ночи. Все валилось из рук. Ко сну супруги  отходили в полной боевой готовности: под одеялом у Ивана Васильевича лежало заряженное на кабана охотничье ружье, под окном спальни сидел также вооруженный кум. Два часа в полной темноте Пироговы добросовестно глядели на потолок. Ничего! За окном тихо похрапывал кум. Бдение продолжалось три ночи. Первой не выдержала кума и со скандалом увела кума из-под окна. Да и ружье мешало. Анастасия Петровна пугалась, что выстрелит и ушла спать в кухню. Словом, к пятнице Иван Васильевич, заскучавший без процесса, плюнул и пошел к жене на кухню. На узеньком диванчике было тесно и неудобно, пахло щами и селедкой, съеденной за ужином. Левая нога соскальзывала, не находя опоры, и Иван Васильевич больно стукался  коленкой о кастрюлю с мочеными арбузами. Так что удовольствие обещало быть паршивеньким. Так, на троечку с минусом. И то не удалось получить. В самый ответственный момент жена заверещала.  На этот раз рожа маячила над газовой плитой. Иван Васильевич озверел. Ружье осталось в спальне. Но под рукой была кастрюля с мочеными арбузами, три из которых он с размаху и всадил  в сияющую физиономию, причем одним – сшиб на пол кастрюлю с борщом. Рожа, укоризненно улыбаясь,   переместилась за холодильник, который Иван Васильевич и расстрелял остальными арбузами. Набежавшие на шум и крики помощи  Анастасии Петровны соседи опасливо жались к стене,   утопая в луже борща и погибших арбузов, не решая приблизиться к голому, в арбузных семечках и ошметьях капусты Ивану Васильевичу, яростно молотящему холодильник большой зеленой кастрюлей.

 

Жить стало омерзительно. Жить стало не для чего. Пирогов вдруг понял, что самым важным в его жизни, оказывается, был изрядно наскучивший и поднадоевший  за годы супружества  процесс. Пирогов вдруг понял, что ему ничего не надо: ни зарплаты, ни  пива в субботу, ни моченых арбузов, ни хоккея. Жизнь обесцветилась.

 

Пироговы пытались уединиться в ванной – рожа маячила прямо в зеркале, прятались в туалет – зависала  над головой, словом, где бы ни пытался Иван Васильевич осуществить процесс, появлялся зеленый призрак и скалился. И жена, на которую он раньше покрикивал, над которой не раз посмеивался, такая привычная и близкая, а теперь – недоступная, вдруг показалась Пирогову красавицей. Такой же желанной, как в молодости. Хотелось запить от такой жизни. И в субботу Пирогов запил. Он пил и плакал. Плакал и пил. А потом, упав на колени, обнимал холодильник, гладил его эмалированные бока и, размазывая слезы по  небритым щекам, хрипел:  «Ну, дай, ну, хотя бы один разочек, самый последний, с женой побаловаться. Ну, что я тебе сделал!»

 

В воскресенье Пирогов решил уйти из жизни. Чего ею было дорожить-то, такой жизнью? Долго думал над запиской, пока жена в курятнике управлялась. Получилось коротко, но ясно: «Люблю, жить без тебя не могу, дорогая моя Настена, , , » Последний раз  такие слова Пирогов говорил жене перед свадьбой. И вот опять довелось.  Задумавшийся Пирогов и не заметил, как вернулась жена, подошла тихонько, прочитала записку и заулыбалась:

 

- Никак ты письмо мне пишешь, Ванечка? – Погладила его редеющие волосы, поцеловала макушку. Никогда жена не была с ним такой ласковой, и расчувствовавшийся Пирогов поцеловал жене руку, чего вообще ни разу в жизни не делал. Как по команде супруги испуганно глянули вверх – никого. Пирогов несмело приласкал жену.  Рожа не появлялась. Не сговариваясь, супруги бросились в спальню. И каких же только нежных слов не шептал Пирогов в тот день жене, какими ласковыми именами не называл!. Никогда еще Пироговы не любили  друг друга так горячо. А рожа? Исчезла! Так же неожиданно, как и появилась…

Категория записи: Любовь и отношения

23 Декабря 2008 в 16:53

Приблуда

Общий  семейный приговор вынесла старшая дочь – Сонька.  Замуж по вредности характера и большим  претензиям к женихам она так и не вышла, и  к тридцати годам превратилась в желчную  мужененавистницу.  Этакая язва желудка, мужской кошмар во плоти. 

 

- Приблуда. – сказала, как припечатала.  Младшая дочь,   Юля, смешливая толстушка, одобрительно усмехнулась. Мать промолчала. Но по ее угрюмому лицу было ясно, что невестка и ей не понравилась.  А что тут могло понравиться?!  Единственный сын, опора и надежда, сходил в армию, и привез оттуда жену.  И у этой, так называемой жены, ни отца с матерью, ни денег. Ничегошеньки.  То ли в детдоме росла, то ли  по родне мыкалась.  Ничего не известно. Толик отмалчивается, да отшучивается, мол, не журись, мать, наживем свое богатство.  Вот и поговори с ним, с оболтусом. Кого привел в семью? Может, она воровка какая, аферистка. Мало ли их сейчас развелось!

 

Варвара Никитична, с тех пор, как Приблуда в доме появилась, ни одной ночи не спала. Вполглаза дремала. Все ждала какой-нибудь каверзы от новоявленной родственницы:  когда она по шкафам шарить начнет.  А дочери еще и подзуживают, мол, ты бы, мать,   ценные вещи  по родне б попрятала. Мало ли чего! Шубы, там, золотишко. А то в одно прекрасное утро проснемся, а барахлишко-то тю-тю! А уж Толику плешь проели за месяц: кого в дом привел!  Где твои глаза были? Ни кожи, ни рожи!

 

Но делать нечего, жить надо. Стали жить и Приблуду на место ставить.  Дом богатый, огорода тридцать соток, три кабанчика в сажке, птицы – так вообще не считано.  Всю работу, хоть сутки пластайся, не переработаешь. Но Приблуда не жаловалась. И полола, и у кабанчиков управлялась, и готовила, и убиралась в доме.  Старалась свекрови угодить. Да только если не лежит материнское сердце, хоть ты  золотом  выстелись, а все не так, все плохо будет.  Нежеланной невестке она, изнывая от досады,  в первый же день сказала, как отрезала:

 

- Зови меня по имени-отчеству. Так лучше будет.  Дочери у меня уже есть, а ты, как ни старайся,   роднее дочек не станешь.

 

С тех пор Приблуда ее Варварой Никитичной и величала.  А сама мать невестку никак не называла. Надо было что-то сделать или сказать. Так и говорила: «Надо сделать». И все. Нечего потакать. Зато золовушки  нелюбой родственнице спуску не давали. Каждое лыко в строку вставляли.  Иной раз мать вынуждена была и придержать  расходившихся дочерей.  Не потому, что жалела Приблуду, а потому что порядок должен быть в доме, а не скандалы. Тем более девка-то работящей оказалась. Хваталась за все.  Не лодырька. Сама себе не признаваясь, мать постепенно оттаивала. 

 

Может, и наладилась бы жизнь постепенно, да только Толик загулял.

Да и какой мужик выдержит, если  ему с утра до ночи  в два голоса дудят:  на ком женился, да на ком женился.  А тут Сонька познакомила-таки его с какой-то подружкой, ну и завертелось, закрутилось. Золовки торжествовали победу: ну, теперь-то ненавистная Приблуда уберется.  Мать отмалчивалась, а Приблуда делала вид, что ничего не случилось, только  словно усохла вся, одни глазищи остались. Тоскливые.  И вдруг, как гром среди ясного неба, две новости: Приблуда  ждет ребенка, а Толик с ней разводится.

 

- Не бывать этому, - сказала мать Толику. Я тебе ее в жены не сватала. Но раз женился, живи! Нечего кобелевать. Вон, отцом скоро будешь. Порушишь семью, сгоню из дома и знать тебя не желаю. А  Шурка здесь жить будет.

 

Первый раз за все время мать назвала Приблуду по имени. Сестры онемели. Толик взъерепенился, мол, я мужик, мне и решать.  Только мать руки в бока уперла и засмеялась: «Какой ты мужик?!  Ты пока только -  брюки. Вот родишь ребенка, да вырастешь его, ума ему дашь, в люди выведешь, вот тогда и мужиком называйся!»

 

Мать никогда за словом в карман не лазила.  Но и  Толик весь в матушку! Если что задумал – все! Ушел из дома. А Шурка осталась.  И через положенное время родила  девочку.  И назвала ее Варюшкой. Мать когда узнала, ничего не сказала. Но видно было, что ей это радостно.  Внешне в доме ничего не изменилось, только Толик  забыл дорогу домой. Обиделся. Мать, конечно, тоже переживала, но  виду не показывала.  А внучку полюбила.  Баловала ее, подарки покупала, сладости. А вот Шурке, видно, так и не простила, что сына через нее лишилась. Но никогда ни словом, ни половинкой не попрекнула ее.

 

Прошло десять лет.  Сестры повыходили замуж, и в большом доме остались они втроем: мать, Шурка и Варюшка.  Толик завербовался  и уехал с новой женой на север.  А  к Шурке стал подбивать клинышки один военный в отставке.  Серьезный такой мужчина, постарше ее.  Он с женой разошелся, квартиру ей оставил, а сам в общежитии жил.  Работал, пенсию получал, словом, жених  серьезный, положительный.  Шурке он тоже понравился, но куда она его привела бы? К свекрови?! Объяснила ему все популярно, прощения попросила и выставила. А он не будь дураком  - на поклон к  матери пришел. Так, мол, и так, Варвара Никитична, люблю я Шуру, жить без нее не могу.

 

А у матери ни один мускул на лице не дрогнул.

 

- Любишь, -говорит, - ну что ж, сходитесь и живите.

 

Помолчала и добавила.

 

- По квартирам Варюшку таскать не дам. Здесь и живите. У меня. 

 

И стали они жить все вместе. Соседи себе языки до мозолей стерли, обсуждая, как  чокнутая Никитична родного сына с дома согнала, а Приблуду с хахалем – приняла.  Не иначе опоила эта девка дуру старую. Только ленивый не перемывал косточки Варваре Никитичне. А она не обращала внимания на досужие разговоры,   с соседками бесед не вела, про молодых ничего не рассказывала, держалась гордо и неприступно. Шурка родила  Катюшку. И мать нарадоваться не могла на своих ненаглядных внучек. Хотя, какая Катюшка ей внучка? Да никакая. А вот поди ж ты!

 

Беда свалилась, как водится,   неожиданно. Шурка тяжело заболела. Муж сломался, одно время даже запил. А мать  молча, без лишних слов, сняла все деньги с книжки и повезла Шурку в Москву.  Каких только лекарств не выписывала, каким врачам не показывала.  Не помогло.  

 

Утром Шурке стало полегче,   и она даже попросила у матери куриного бульона. Обрадованная мать мигом зарубила курицу, ощипала, отварила. А когда принесла готовый бульон,   Шурка не смогла его есть и в первый раз за все время заплакала. И мать, которую никто никогда не видел плачущей,  заплакала вместе с ней: 

 

- Что ж ты, деточка, уходишь от меня, когда я тебя полюбила?  Что ж ты делаешь?

 

Потом успокоилась, утерла слезы и сказала:

 

- За детей не волнуйся, не пропадут.

 

И до самого конца больше уже слезы не проронила, сидела рядом, держала Шуру за руку и тихонько гладила, гладила, словно прощения просила за все, что между ними было.

 

Прошло еще десять лет. Варюшку выдавали замуж.  Пришли Сонька с Юлькой, постаревшие, попритихшие.  Ни той, ни другой Бог детей не дал. Собралась какая-никакая родня. И Толик приехал. С женой-то он к тому времени разбежался.  Попивал крепко.  Как увидел, какой красавицей стала  Варюшка, обрадовался. Мол, не ожидал, что у него такая замечательная дочь. А как услышал, что дочь-то папой чужого мужчину называет, так помрачнел и к матери с претензиями, мол, ты во всем виновата. Зачем чужого мужика в дом пустила, пусть убирается.  Нечего ему здесь делать. Я – отец.

 

Мать послушала и говорит:

 

- Нет, сын. Ты не отец. Как был смолоду штанами, так и не вырос из них в мужика.

 

Сказала, как припечатала. Толик не вынес такого унижения,   собрал вещички и опять подался  колесить по белу свету. Варюшка вышла замуж, родила сына. И в честь приемного отца назвала его Александром.  А бабу Варю в прошлом году схоронили рядом с Шуркой. Так они и лежат рядком:  невестка и свекровь, чужая дочь, ставшая родной,  и мать, не уронившая своего материнского звания. А между ними  несколько лет назад проросла березка. Откуда взялась, непонятно.  Никто специально не сажал. Так, приблудилась ниоткуда.  То ли прощальный привет от Шурки. То ли последнее прости от матери.

 

      

28 Июля 2008 в 16:09

Вчера исполнилось ровно три года

 

По ночам наш старый дом тихонько поскрипывает полами, словно пытается мне что-то рассказать. Должно быть что-то важное. Далеко за полночь, когда засыпают все отчаянные водители ревущих автомобилей, а соседские собаки впадают в  чуткий сон, и пугливая тишина   выбирается из спящего сада,   дом  продолжает жить независимой от меня жизнью. Занавеску чуть колышет  слабый ночной ветерок, и лунная дорожка на полу причудливо меняет очертания. И кажется, что по комнате скользит чья-то тень. Поскрипывают половицы в коридоре и столовой, легкий шорох за стеной, как  шепот,   только вот слов, как ни стараюсь, не разобрать. Тоненько звякнула  гитарная струна. Гитара так и стоит за креслом, куда ты ее поставил. Ей тоже тоскливо, я думаю. И ночью она робко пробует свой  голос. Иногда я беру ее, тихо касаюсь струн, но в моих руках она молчит. Я не умею заставить ее петь. Она помнит твои руки, и не поет, а  только всхлипывает. Я бережно возвращаю ее на место. Я понимаю ее. Мне тоже тоскливо без твоих рук.

 

Громко тикает старый будильник на тумбочке, отсчитывая секунды и минуты без тебя. Сколько он их уже насчитал!  С каждым ударом маленьких молоточков ты все дальше от меня. Или я от тебя? «Я уплываю, и время несет меня с края на край. С берега к берегу, с отмели к отмели, Друг мой, прощай. Знаю когда-нибудь  с дальнего берега давнего прошлого, ветер вечерний ночной принесет тебе вздох от меня».  Я  пою шепотом. Даже не пою,   а проговариваю слова нашей любимой песни. Возможно, ты тоже подпеваешь мне, только я тебя не слышу. И  лишь старый дом грустно поскрипывает в ответ. Наверное, со стороны это выглядит странно: в темной комнате поздней ночью не то пою, не то скулю, как брошенная хозяином собака. Но некому смотреть на меня со стороны. В доме только я и моя горькая бессонница. «Ветер, ты старые ивы развей. Нет мне дороги в мой брошенный край. Если увидеть пытаешься издали, не разглядишь меня, Друг мой, прощай…»  Я и не пытаюсь разглядеть тебя. Тихо-тихо я повторяю твое имя. Я знаю, что тебя нет. Но что мне до этого знания!  Я зову тебя, и верю, что ты откликаешься из своего далекого - далека словами нашей песни: «В полночь забвенья на поздней окраине жизни моей. Ты погляди без отчаянья, Ты погляди без отчаянья…». Извини, дорогой, но без отчаяния не могу. Пока не могу. Поэтому пропусти этот куплет и, пожалуйста,   спой последний: «Это не сон. Это не сон. Это вся правда моя, это истина.   Смерть побеждающий вечный закон - это любовь моя. Это любовь моя. Это любовь моя». Я бормочу слова песни,   а в окна тихо заглядывает рассвет. Здравствуй, день. Здравствуй, грусть…

 

8 Апреля 2008 в 23:57

Жемчужинка

Фильм Станислава Говорухина «Артистка»  в  пестром потоке не слишком качественных  поделок под кино, как жемчужина на помойке Что отличает эту мелодраму от сотен других, которыми нас потчуют каждый вечер все телеканалы?  А что отличает родниковую воду от воды из лужи?  Вот уже несколько недель, с тех пор, как посмотрела, я хожу с радостным ощущением праздника. И чуть ли не каждый вечер, пользуясь тем, что в отпуске, я устраиваю себе просмотр «Артистки». Я радуюсь фильму, как может радоваться заблудившийся в Сахаре турист обнаруженной на дне рюкзака  банке пива.  

 

Боюсь впасть в восторженную риторику. Но как, какими словами рассказать о блистательной игре Добровольской, Ароновой, Степанова и Абдулова?  Судьба не очень молодой, не очень удачливой актрисы столичного театра, прозябающей на ролях «Кушать подано» в исполнении Евгении Добровольской  могла бы показаться совсем унылой, если бы не ее оптимизм и великолепное чувство юмора. Юмор в картине – это не просто приправа к основному  блюду. Юмор – полноправный «участник» фильма, главная краска, которой  режиссер и сценарист щедро раскрашивают своих героев. Вообще, у фильма поразительная тональность – очень светлая,   как летний дождь в ясный солнечный день. Она возникает с первого кадра и не отпускает до конца. Это большое искусство – создавать в фильме свое пространство со своей интонацией. Такое под силу только настоящим художникам. Только тогда воспринимаешь фильм, как единое целое, и он не распадется на отдельные впечатления, как распадается еще на сковородке плохо прожаренная котлета.

 

Вообще в фильмах последних лет герои говорят так невнятно, таким скучным бедным языком, словно жвачку жуют из десятка затертых фраз. Современное кино вообще предпочитает телеграфный стиль общения. «Супер!», «Круто!», «Прикольно». И вдруг – такой подарок, такие остроумные диалоги. С ними не хочется расставаться, их хочется заучивать, как стихи. Редкое желание по нынешним дням.

 

О чем фильм? Об одиночестве, о любви. О том, что человек человеку все-таки человек. О том, что мудрость – это награда за страдания, а любовь – награда за любовь. Так просто и так трудно достижимо.

 

2 Апреля 2008 в 19:39

Принцесса цирка

Каждый вечер ровно в восемь часов начинается очередная серия сериала "Принцесса цирка".  И целый час в самое удобное для просмотра время на экране жуют унылую жвачку из чистой любви главной героини и черного коварства богатенького семейства. Главная героиня - по замыслу авторов сладкая идиотка. Ее полубезумная улыбка и упертое нежелание прислушиваться к родным, друзьям, просто хорошим людям, которые с завидным упорством пытаются оградить ее от неприятностей, вызывают в конце концов у зрителей стойкое желание помочь злодеям поскорее довести до конца свое черное дело и погубить главную героиню. Раздраженный зритель готов собственноручно задушить героиню, только бы не видеть, как она в очередной раз, радостно сияя неземной улыбкой,  наступает на те же грабли.  Конечно, можно не смотреть, но именно в это время я торчу на кухне, готовлю, мою посуду, и волей-неволей смотрю в полглаза, вполуха слушаю эту приторную до тошноты бодягу. Я понимаю, что вкусы у людей разные, но зачем такое с позволения сказать "искусство" показывать в самое смотрибельное время?

21 Января 2008 в 00:00

Однажды в январе. Посвящается Стеф.

 

Снег падал невероятно крупными хлопьями. Словно там, наверху, кто-то невидимый вырезал снежинки из тонких пушистых пластин и высыпал их тазиками на заждавшуюся зимы землю. Это был первый настоящий снег в этом году. Все, что было до него, было настолько несерьезно, что и вспоминать не хотелось. Так, жалкая подделка под зиму. Алька с удовольствием вдыхала вкусный морозный воздух.  В этот вечер первый снег пах спелыми арбузами,  так казалось Альке. Иной зимой первый снег источал аромат свежих огурцов. Но сегодня в воздухе разливался непередаваемый запах арбузной корочки, когда спелая мякоть уже съедена, и зубы вгрызаются в зеленоватую каемочку ягоды. И Алька как истинный гурман наслаждалась этой аппетитной арбузной свежестью январского снегопада. Задрав голову, она   ловила снежинки губами. И если бы не опасение, что кто-то может увидеть, Алька б запрыгал по дороге вприпрыжку, как в детстве. Так ей было хорошо! Улица в этот поздний, уже почти ночной час, была пустынна и празднично нарядна. И весь этот снежный праздник природы по праву доставался одной припозднившейся Альке, потому что все приличные люди давно сидели по домам, смотрели телевизор, запивая  сериальные любовные страсти горячим чаем. Вообще-то   Алька тоже сейчас не отказалась бы от чая. Да с бутербродиком! Она прибавила шагу и чуть не упала через распростертое  на дороге тело. Припорошенное снегом, оно, тело,   лежало  прямо на проезжей части.  И в первую минуту  перепуганной Альке показалось, что  коварная судьба, чтобы приуменьшить ее щенячий восторг, подкинула ей под ноги жертву аварии.  Этот участок улицы был практически не освещен. Мысленно послав городской администрации, экономящей на освещении, пару совсем не ласковых слов, Алька наклонилась, пытаясь разглядеть, дышит ли лежащий.  Тело не подавало признаков жизни. Судя по одежде, под ногами у Альки лежал  не бомж и не алкаш. Дубленка дорогая и вроде новая.  Конечно, можно было обойти неожиданное препятствие и продолжить свой путь дальше, но Алька не могла вот так перешагнуть через человека,   тем более человека,   лежащего на дороге.  Она беспомощно огляделась, но вокруг не видно было ни души.

 

- Эй, - тихо спросила Алька,   - вы живы?

 

Она наклонилась и потрясла тело за плечо. Никакой реакции.

 

- Послушайте! Вы живой или нет?

 

Она присела, сдернула перчатку и приложила руку к щеке лежащего.Теплая! Слава Богу!

 

 - Эй, вставайте! Слышите? Что это вы тут разлеглись?!

 

- Отстаньте! – пробормотало тело и перевернулось на бок, словно устраиваясь поудобней. – Все отстаньте!

 

- Ах, вот так! – возмутилась Алька.

 

Она решительно зашагала прочь, но  через несколько шагов остановилась, потопталась на месте и нехотя вернулась назад к лежащему на проезжей части человеку. «Господи! Ну кто бы мне, идиотке,   объяснил, зачем я это делаю?! Ну, хочется этому кретину лежать на дороге – и пусть лежит!- уговаривала она себя. – Мало ли психов на свете, что же всех спасать?!» Тоже мне мать Тереза!» Тяжело вздыхая, Алька подошла к лежащему в снегу мужчине, присела рядом, сердито дернула  за рукав.

 

- Поднимайтесь! Машина проедет и задавит вас. Вставайте, живо!

 

- А может, я хочу умереть, - пробормотал мужчина невнятно.

 

- Тоже мне Анна Каренина нашелся! А если у него трое детей! А если жена четвертого рожает!

 

- Не понял, - пробормотало тело и попыталось сесть, - кто рожает?

 

- Жена!

 

- Чья жена?

 

- Водителя, который вас переедет. И его посадят. А кто будет детей кормить? Пушкин?

Поднимайтесь, поднимайтесь!

 

Алька  помогла мужчине встать,   похлопала по плечам, стряхивая снег.

 

- Если уж вам приспичило полежать, перейдите на тротуар.

 

Она критически оглядела спасенного. Чуть выше нее ростом, широк в плечах, лицо грубой лепки можно даже назвать красивым. Ничего себе найденыш! Алька улыбнулась.

 

-  А чего это вы умирать собрались?  Проиграли казенные деньги? Или  неудачно ограбили банк? А может, вы пьяны?

 

- Не ваше дело. Спасли – и ступайте дальше.

 

Мужчина отряхнул дубленку, похлопал по карманам.

 

- А где мой кошелек? Уже стырили?

 

- Здрасьте! – возмутилась Алька.- Ну, это хамство! А я его еще спасала!

 

Она резко развернулась и пошла, держась преувеличенно прямо. Нога подвернулась на чем-то скользком. Алька не успела разобрать. Острая боль пронзила лодыжку, Алька вскрикнула и рухнула на дорогу.  Она попыталась встать, но боль не отпускала. Слезы навернулись на глаза и горячими ручейками хлынули по пылающим щекам. За спиной послышались шаги.

 

- Это вы нарочно хлопнулись? Старый приемчик! Только со мной это не прокатит! Я ваши дамские штучки наизусть знаю. На меня можете не рассчитывать. Прощайте, искательница приключений.

 

Он потоптался еще какое-то время, ожидая ответа. Но Алька  молчала, ошарашенная  таким поворотом дела.

 

- Молчите? Нечего сказать?

 

- Почему же? – она быстро утерла слезы.- Еще как есть! В следующий раз, когда вам вздумается позагорать на дороге, желаю вам, чтобы вас переехала фура. Желательно  с бетонными плитами.

Мужчина хмыкнул и протянул Альке руку:

 

- Ладно, давайте помогу!

 

-  А идите вы! Вы что не видите, что я сломала ногу!

 

- Даже не мечтайте! На руках я вас не понесу.

 

Он внимательно оглядел Альку.

 

- Вы, по-моему, слишком много едите булочек на ночь.

 

- Не ваше дело! – разозлилась Алька. – Идите, куда шли!

 

- Ладно! – легко согласился мужчина. Он бодро зашагал и скоро растворился в темноте. Алька осталась одна. От гнева и возмущения ей расхотелось плакать. «Вот сволочь! Вот гад! Подлец!- бормотала она, елозя по снегу. – Ненавижу!» Нога распухала прямо на глазах. Пока Алька не шевелилась, боль  затихала, но стоило Альке шевельнуться, как  боль оживала и мертвой хваткой вцеплялась в ногу. Надо вызвать «скорую». Алька порылась в сумке, однако телефона в кармашке не было. Вытряхнув содержимое сумки на снег, она убедилась, что телефон остался на работе. Вот уж не везет, так не везет! Представив, как полночи она ползком, преодолевая боль,  будет добираться до дома, Алька сникла. Не факт, что какой-нибудь проезжающий автомобиль остановиться, чтобы подобрать ее. Добрые самаритяне давно вымерли.

 Снег повалил сильнее, и Алька поняла, что ждать больше нечего, придется ползти. Где-то вдали, за снежной пеленой, послышался ровный гул мотора. Алька  перекатилась на обочину. Еще не хватало погибнуть под колесами. Желтые фары медленно приближались, Алька замахала рукой. Автомобиль затормозил рядом.

 

- Вы? – изумилась Алька, увидев знакомую дубленку.

 

- Я! – коротко подтвердил старый знакомый, выходя из машины. – Обопритесь на мою руку.

 

- Я не могу. Очень больно.

 

Мужчина сердито крякнул, подхватил Альку под мышки и как куль потащил к машине.

 

- Почему вы вернулись? Вы же все знаете про наши дамские штучки.

 

- Вы ведь тоже вернулись. Так что мы квиты. А потом я сразу понял, что на руках мне вас не унести, я ж не Рембо, а вы не Дюймовочка.

 

- Опять хамите?

 

- Нет, просто констатирую факт.

 

Не очень церемонясь, мужчина запихнул Альку в машину. До ее дома ехали в молчании. Знакомый незнакомец так же молча открыл дверь Алькиным ключом, дотащил ее до кровати, помог снять шубу.

 

- Колготки сами снимете или мне доверите?

 

 - Это еще зачем? – вскинулась Алька.

 

- Ну, должен же я посмотреть, что у вас с ногой.

 

Он помолчал, усмехнулся.

 

- Можно я сниму дубленку? Жарко очень!

 

- Делайте, что хотите! – Алька устало откинулась на подушку.

 

- Меня Андреем зовут. А вас?

 

Без дубленки он  выглядел моложе. Трогательный ежик коротко стриженых волос,   светлые глаза.

 

- Аля. Алевтина. Меня так в честь бабушки назвали.

 

Давайте я посмотрю вашу ногу, Аля, я ведь в некотором роде врач.

 

- Что значит «в некотором роде»?

 

- Год отучился в медицинском, пока не отчислили за неуспешность.

 

- Вы шарлатан!

 

- Нет, я  художник. Да вы не волнуйтесь, простое растяжение связок я уж как-нибудь определю. Бинт у вас найдется?

 

Когда неприятная процедура завершилась, Андрей кивнул на  белого плюшевого медвежонка, изрядно потертого.

 

- Все еще в куклы играете?

 

- Это Пуфик. Отец подарил, когда мне было лет пять. Это мой талисман, я с ним не расстаюсь. Помните, песенка такая была про медведей, которые крутят земную ось. Так вот я лет до десяти серьезно верила, что и мой Пуфик,  когда я ложусь спать, вертит землю. Смешно!

 

Андрей как-то странно посмотрел на Альку, хмыкнул.

 

- Ну, почему же смешно? Я тоже когда-то в это верил. Забавно! Ведь у меня в детстве тоже был белый медвежонок. Впрочем, это не важно. Давайте пить чай. Очень чаю хочется.

 

Нога успокоилась, и Алька со странным волнением прислушивалась, как Андрей гремит на кухне посудой. Засвистел чайник. Хлопнула дверца холодильника. Андрей появился с тарелкой, полной бутербродов и двумя чашками чая.

 

Алька радостно засмеялась:

 

- У вас это здорово получилось!  А я так проголодалась!  И вообще, что бы я без вас делала!

-  Как что? Спокойно пришла б домой, абсолютно здоровой.

 

Алька  улыбнулась.

 

- Можно спросить?

 

-Спрашивай! Только давай на ты, все-таки мы целый чайник чая вдвоем выпили. Я думаю это повод перейти на ты.

 

Алька рассмеялась.

 

- Хорошо! Так я спрошу? Что вы, то есть ты  делал на асфальте?

 

Андрей задумчиво пожал плечами.

 

- Думал о жизни. Что? Не веришь? Правильно делаешь. Мне 36 лет,   половина жизни уже прожита. А что я сделал? Америку не открыл, Эверест не покорил,   Сикстинскую мадонну не написал. Понимаешь? Я даже не женился толком. Нет, ну были, конечно, женщины. Но не было той, ради которой стоит жить.

 

Андрей замолчал. Алька  чуть охрипшим от волнения голосом пробормотала какие-

то слова утешения.

 

- Ты пойми, - Андрей покачал головой, - я не жалуюсь. Я просто подумал, что дальше жить незачем.

 

- Ты обязательно напишешь свою картину!

 

Алька стиснула кулачки, подыскивая нужные слова.

 

- Так бывает у творческих людей. Все наладится, вот увидишь.

 

- Нет,   поздно! Пора переквалифицироваться в управдомы. Или завербуюсь на север, буду вместе с медведями вертеть земную ось.

 

Неделю Аля сидела дома, пока заживала нога. Андрей исчез, как в воду канул. Алька мрачнела с каждым днем. Но даже самой себе боялась признаться, что он ей понравился. Очень! Вот поди ж ты! И нахамил он ей, и ничего такого особенного в нем вроде и не было. Художник! Мазила дешевый! Алька злилась. И чем больше злилась, тем больше понимала, что пропала. Совсем пропала. То, что Андрей не показывался, было вполне понятно. Зачем ему нужна толстая учительница младших классов? Он художник! Вокруг него небось такие женщины! Не ей чета! Вот он и думать про Альку забыл. И она с ума сходила от ревности к неизвестным соперницам. В понедельник после очередной бессонной ночи, бледная и грустная, Алька первый раз вышла на улицу.  Чуть прихрамывая, она бездумно пошла к центру города. Снежные облака нависли над крышами, цепляясь за антенны, и легкие снежинки уже заплясали в воздухе. Но этот снег уже не пах свежими арбузами, и Алька пожалела свою былую радость, свой щенячий восторг. Куда все делось?  Она уныло свернула на центральную улицу и остолбенела. С огромного рекламного щита ей улыбалось очень знакомое лицо. Где она видела эту девушку с короткой стрижкой? Да ведь это же она. Алька! Ну да! Вон и Пуфик в руках. Но какой чудесный портрет! Неужели это она, такая красивая, как кинозвезда, улыбается всему городу! Алька вспыхнула от удовольствия и оглянулась. Люди спешили каждый по своим делам, и никто не обращал внимания на рекламный щит. Алька вспомнила, что еще на прошлой неделе здесь висела реклама шампуня. А теперь вот она, Алька. А что же там написано? Она подошла поближе и, замерев от радостного волнения, прочитала: «Прости, Алька, но без тебя земля не хочет вертеться!»

Теги: любовь

10 Сентября 2007 в 17:11

Вообще-то, я не белая и не пушистая, а зеленая и противная, особенно когда меня обижают.

Такая царевна-лягушка наоборот. Сижу в своем болоте и квакаю потихоньку. Если обидят, то - громко. Позвонил Мужчина Моей Жизни и долго и нудно рассказывал, что он съел на обед, как идет процесс пищеварения, о чем сплетничают коллеги в курилке. И НИ СЛОВА! НИ ЕДИНОГО СЛОВЕЧКА о том, что он соскучился. Решила намекнуть. НЕ ПОНЯЛ! А может, притворился, что не понял. В который раз задаю себе вопрос, зачем я влюбилась в человека, у которого на первом месте - процессы пищеварения? Нет, я тоже люблю поесть, но не до такой же степени! А пока в его жизни я занимаю место между грядущим гастритом и уже имевшей место быть диареей. Грустно. Хотя, он наверное, прав. Он смотрит на жизнь трезво и практично. С его практичной КОЧКИ зрения, женщина - такое же прикладное понятие, как носовой платок или таблетки от поноса. Нужна для удобства и здоровья. А я не платок и не таблетка. Я просто имела неосторожность влюбиться.