верба

Отправить ссылку другу

Делай, что должно, и будь, что будет.

Календарь

« Ноябрь 2014  
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

164 вопрос дня   168 вопрос дня   170 вопрос дня   174 вопрос дня   175 вопрос дня   181 вопрос дня   182 вопрос дня   186 вопрос дня   191 вопрос дня   195 вопрос дня   196 вопрос дня   197 вопрос дня   198 вопрос дня   204 вопрос дня   206 вопрос дня   209 вопрос дня   210 вопрос дня   221 вопрос дня   227 вопрос дня   231 вопрос дня   237 вопрос дня   238 вопрос дня   249 вопрос дня   267 вопрос дня   292 вопрос дня   312 вопрос дня   323 вопрос дня   361 вопрос дня   382 вопрос дня   460 вопрос дня   489 вопрос дня   492 вопрос дня   495 вопрос дня   500 вопрос дня   614 вопрос дня   769 вопрос дня   вера молитва чудо   весна   Весна надежда земля цветы красота   война   Высоцкий стихи   дружба   жена и любовница   женщина   жизнь   зима весна снег чудо   измена   интернет любовь жена   Ирония судьбы   кино   кошки   лето цветы красота   любовь   любовь и предательство   любовь песни шансон смерть   любовь семья муж жена предательство   любовь счастье охрененное   люди   люди звери человек общество тоска   мужчина   музыка   мыши люди война   общество   одиночество   одиночество женщина хрень какая-то   ОЛИГАРХИ   Оскар кино звезды Голливуд   отдых жизнь эх!   отношения   отношения любовь люди   память   песни шансон   праздник любовь грусть   природа жизнь люди и мыши   путешествие юмор блат очередь регистрация   работа   разве это жизнь?   ревность   родители дети любовь   родители дети любовь смерть   свой почерк   своочь   святотатство   святыня   семья   смерть   стихи поэт любовь   счастье красота и т.д.   тест   траур взрыв Тольятти   Тюльпаны   фальшивка   фигня   фИНАНСОВЫЙ КРИЗИС   Футбол победа   характер личность тест   человек   ЧИНОВНИКИ   юмор   ёклмн  

13 Сентября 2010 в 14:44

Помочь человеку!

В системе Демократор организован сбор подписей по проблеме № 2315: 
----------------------------------------------------------&n bsp;
Помогите спасти человека!!!! Эту женщину зовут Светлана Михайлова, проживает в Ленинградской области. Вот её обращение: Дорогие мои, у меня очень тяжелое заболевание «Спинальная мышечная атрофия ... 
----------------------------------------------------------&n bsp;

Сейчас по проблеме собрано 333 подписей. В ближайшее время будет подготовлено коллективное обращение граждан по этой проблеме и передано в ответственную организацию на бумажном носителе вместе со списком подписавшихся. 

Поддержите проблему - проголосуйте в поддержку решения проблемы и попросите своих друзей и знакомых поддержать проблему. 

ПЕРЕШЛИТЕ ЭТО ПИСЬМО СВОИМ ЗНАКОМЫМ, КОТОРЫЕ МОГУТ ПОДЕРЖАТЬ ВАС И ПРОГОЛОСОВАТЬ ЗА РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ
 top.mail.ru

Категория записи: Здоровье и медицина

18 Июля 2010 в 07:15

Мне очень повезло, что я не родилась в Японии в...

Мне очень повезло, что я не родилась в Японии в средние века. А ведь могла родиться. Выйти замуж, работать в поле, не разгибая спины, по колено в воде, выращивая рис. Родить сына. Состариться. И каким-нибудь зимним утром, когда замерзшая звезда холодно заглядывает в крохотное оконце, а угли в очаге становятся похожими на прах, и от входной двери тянет ледяной стынью, проснуться от короткого толчка. И увидеть, как сын, взрослый сын, прячет глаза. А невестка сидит у холодного очага, сложив руки, как в гостях. И очаг пуст. И ты понимаешь, что еды сегодня не будет, для тебя не будет, потому что пришел тот день. Тот день. Ты берешь старый платок, чтобы накинуть его на плечи. Он тонкий и побит молью, но все же греет. Но невестка молча отбирает у тебя платок. И ты понимаешь, что тебе он больше не понадобится, а семье еще пригодится. И ты покорно выходишь из дома, холодный ветер пробирает до костей, и ты радуешься, что на улице так холодно. Значит, мучаться придется не долго. Выходит сын, он не смотрит на тебя, а ты все стараешься поймать его взгляд. Может, не сегодня? Может завтра? А, сынок? Но ты молчишь и не произносишь вслух этих слов.  А сын отворачивает глаза. И ты покорно вскарабкиваешься на спину сыну, потому что идти далеко, а твои ноги в последнее время совсем отказывают. И вы отправляетесь в путь. В последний путь. Ты закрываешь глаза, чтобы не видеть соседей, улицу, где ты прожила всю жизнь, дом, который ты построила своими руками. Ты прижимаешься щекой к теплой спине сына. Тебе не тяжело, сынок? Ты-то знаешь эту дорогу. Однажды ты уже шла по ней. Катила тачку, на которой лежала твоя мать. И вот теперь твой сын несет тебя на гору. И ты тихо радуешься этой последней возможности побыть с ним. "Наверное мы встретимся, сынок, - думаешь ты, - когда  маленький внук, повзрослевший и заматеревший, понесет тебя на гору. Но когда это еще будет!" А пока поживи, сынок. Поживи! Сын, карабкаясь в гору, тяжело дышит, и ты стараешься сжаться в комок, стать меньше, чтобы ему не было так тяжело. Ну, вот и пришли. Среди огромных валунов множество костей и черепов, выбеленных ветром и дождями. Быстро кончилась твоя последняя дорога. Сын опускает тебя на землю,   сажает так, чтобы камень прикрывал от ледяного ветра. И ты тихо улыбаешься его заботе. Радуешься, что вырастила хорошего сына. Достойного. Ты сидишь на снегу, привалившись спиной к ледяному камню, чувствуя, как ледяной холод проникает в тебя. Сын, потоптавшись, поворачивается и быстро уходит, почти бежит. Ты смотришь ему вслед, и когда он скрывается за поворотом, ты закрываешь глаза, и ждешь смерти. Но против воли ты прислушиваешься к звукам. Вой ветра, мертвый шелест высохшей травы, шорох снежинок, сдуваемых ветром. Это все не то. Ты надеешься услышать звук шагов, торопливых шагов возвращающегося сына. Надежда, совсем слабая, не оставляет тебя до самого конца, до тех пор, пока жизнь не уходит вместе с ледяным ветром из твоего закоченевшего тела. 

Могло быть так. И так было. Очень давно я смотрела фильм "Дорога на Нараяму" и ужасалась, и благодарила Бога, что эти страшные времена ушли в прошлое. Мне-то повезло. Я родилась в России. В цивилизованной России, где однажды утром сын усадил меня в "Хонду", и мы поехали вдвоем. В соседний город. Всю дорогу сын рассказывал, как замечательно и весело будет мне среди моих ровесников, какой это хороший дом-интернат. Самый лучший в области. Каких трудов и денег стоило устроить меня туда без очереди. "Ты, мать, будешь , как у Христа за пазухой! - повторял сын. - А мы будем тебя навещать. Я кивала головой и очень старалась, чтобы сын не заметил моих слез: часто моргала, слизывала соленые ручейки, струившиеся по щекам. На прощание сын чмокнул меня в щеку и уехал. А я смотрела, как черная "Хонда" выруливает на аллею и скрывается за деревьями. 

Я умерла через неделю. "От инфаркта, " - сказали сыну. "От тоски", - сказала я. Но никто не услышал моих слов, и только старая японка в поношенном кимоно грустно кивала головой.



Фото Александра Петросяна

Категория записи: Искусство и культура

24 Октября 2009 в 20:10

Звезда, упавшая с небес

 
У одиночества серый цвет пыли. У одиночества горький вкус невыплаканных слез. У одиночества сладковатый запах ладана. "Иисусе, согрей осиротевших Твоею таинственною отрадою, Иисусе, да не будет на земли горьких воспоминаний о нем". У одиночества нет будущего, только память...
Я никогда не рассказывала тебе о тебе. Хотя до сих пор храню в памяти множество мелочей, подробностей, деталей первой встречи с тобой. Казалось бы, зачем мне помнить, какого цвета в тот вечер было небо над Хиллерслебеном? А ведь помню. Цвета бледно-розовой леденцовой карамели. Такие продавали в нашем гарнизонном магазинчике. Те, кто побывал в Хиллере недавно, рассказывают о военном городке, как о покойнике. Разграбленные дома с содранными полами смотрят на заросшие травой улицы пустыми глазницами окон. Серая пыль запустения саваном легла на когда-то оживленный городок. Кажется еще чуть-чуть, и появятся черные и багровые шары лангольеров, пожирая, обращая в черное ничто все вокруг... Может, именно там, в умирающем Хиллере, догорает твоя звезда, упавшая с небес. И закаты над Хиллером по-прежнему карамельные, и воздух напоен вечерней свежестью, и небо ничуть не изменилось. Только нас с тобой там нет. И никто, кроме меня не заметил, что одной звездой стало меньше.
***
Прошло страшно подумать, сколько лет! Четверть века. Да, дорогой, у нас с тобой сегодня серебряный юбилей. Жаль, что не будет на нашем празднике ни гостей, ни застолья, ни песен, ни радостных криков "горько!" Не будет и тебя. Но какая ж свадьба без жениха, тем более серебряная? Вот и пишу я тебе, пишу в никуда, в черное ничто. А потом вслух перечитываю написанное. И включаю магнитофон, чтобы услышать твой голос. Наивная иллюзия общения. Горькая таблетка от тоски. Магнитофон с усилием протягивает ленту, звук чуть плывет. Я подпеваю тебе: "Для любви не названа цена, лишь только жизнь одна, жизнь одна, жизнь одна..."
***
В тот год походка у меня была, как в модной песне: "Летящей походкой ты вышла из мая и скрылась из глаз в пелене января". Именно такой, летящей, походкой в платье из искусственного шифона изумрудного цвета я пересекла школьный спортивный зал, где через несколько минут ожидалось начало моей первой праздничной вечеринки в новой школе. Вечеринки по случаю Дня учителя. А поскольку дело происходило в маленькой гарнизонной школе группы советских войск в Германии, то украсить вечеринку педагогов долженствовал военный вокально-инструментальный ансамбль "стопика" - сто пятьдесят третьего полка. Мальчишки - все, как по заказу, красавцы - уже настраивали инструменты. Вдоль стены выстроились столы с напитками и закусками. Батюшки! И чего же там только не лежало на огромных блюдах роскошно и обильно! После голодно-распределительной системы в Союзе продуктовое изобилие ошарашивало новичков, как средневековый наркоз дубинкой по голове. Я не стала исключением. Посетив впервые продуктовый магазин в Магдебурге, я тут же, не отходя от прилавка, дала себе слово: до возвращения на дорогую сердцу, но голодную родину перепробовать ВСЁ. В результате через год моя походка несколько подутратила летучесть, а мама, завидев отпускницу, ахнула: проводила в загранку тростиночку, а получила назад... Впрочем, я отвлеклась.
Вернемся в спортзал, где педагогические дамы с кислыми лицами - все, как одна явились на банкет в разноцветных платьях из "мокрого" шелка - уселись за столы и замерли, с преувеличенным вниманием слушая речь директрисы. "Мокрый" шелк в тот осенний сезон сыграл злую шутку с модницами нашего гарнизона. Наряды приобретались в глубокой тайне в Магдебургских магазинах. Предполагалось поразить и удивить. Ничего не скажешь: удалось! Что может быть мучительней для женщины, чем созерцать свое платье на чужой фигуре? Словом, дамы, оказавшиеся словно в униформе, виду, хоть и не показывали, но маялись. Немногочисленные мужчины, далекие от понимания женских страданий, маялись откровенно в предвкушении первой рюмки. Предвкушение явно затягивалось. Директриса произносила речь, как говаривал известный киногерой, коротенько так, минут на сорок.
Соло-гитара с озабоченным лицом пощипывал гитарные струны, хмурился, прислушиваясь к их звучанию, что-то подкручивал, подвинчивал. Струны издавали жалобное дзвинь! Гитарист удовлетворенно кивал и тут же начинал терзать струны снова. Вот до этого момента я все помню очень отчетливо. Наконец директриса дала отмашку, и обрадованные мальчишки на полную мощь врубили усилители. И все. Больше о застолье я не помню ничего. Скорей всего, оно текло своим чередом. Было разнообразно по содержимому блюд и тарелок и душевно по содержанию тостов, как и положено хорошему застолью. Вилки торопливо звякали, нестройно сдвигались наполненные водкой рюмки, издавая сытый утробный звук. "Передайте рыбку Александре Афанасьевне!", "Аллочка, вы этот салатик пробовали? Божественно!", " Нет, нет, мне - водочки!" "У меня созрел тост", "...выпить за нашего директора, самого замечательного директора ГСВГ, умницу и красавицу..."
С той самой минуты, как я услышала твой голос, все исчезло, испарилось, улетучилось, провалилось в тартарары. Остался только ты и песня, которая на долгие годы стала нашим талисманом: "Белый шиповник, дикий шиповник краше садовых роз, белую ветку юный любовник графской жене принес. Белый шиповник, дикий шиповник он ей, смеясь, отдал, листья упали на подоконник, на пол упала шаль..."
Знаешь, в тот первый вечер я даже не успела тебя разглядеть. Мне было все равно, какого цвета у тебя глаза и волосы, высок ты или нет. В тот вечер для меня это не имело значения. Я просто слушала тебя, очарованная. И мне очень, очень хотелось тебе понравиться. Пройдет несколько лет, и ты споешь для меня: "Очарована, околдована, С ветром в поле когда-то повенчана, Вся ты словно в оковы закована, Драгоценная ты моя женщина. Не веселая не печальная, Словно с темного неба сошедшая, Ты и песнь моя обручальная, И звезда ты моя сумасшедшая". И конечно, про белый шиповник. С какой бы сцены ты ни пел эту песню, для какой компании, за каким столом, я всегда знала, что поешь ты ее для меня. Мы встречались глазами, и между нами возникала не видимая остальным связь. Тонкой веточкой усыпанной белыми ароматными бутонами. А тогда, на учительской вечеринке, мне стало очень грустно, и я, как могла, утешала себя. "Ну и что ж, что ему только двадцать, - хорохорилась я, - спокойно! Мне сегодня тоже только восемнадцать. Ну....Восемнадцать лет и... сто двадцать месяцев. Но кого интересует этот временной довесок и кому нужна эта точность? Замуж я за него, между прочим, не собираюсь! Первый муж надолго отбил у меня охоту слушать марш Мендельсона. Да, я девушка с прошлым. Да, мне двадцать восемь, но сегодня я чертовски хороша в этом изумрудном летящем платьице из ткани, купленной, между прочим, на чеки в "Березке". Да и помимо платья у меня немало достоинств. Но, конечно, платье доминирует".
В какой-то момент я вдруг поняла, что песню про шиповник ты поешь для меня. Но если бы кто-нибудь в этот момент сказал, что ты будешь петь для меня всю жизнь, ради меня останешься на сверхсрочную службу, что через два года мы поженимся и у нас родится сын, я бы приняла это как дурацкую шутку.
А в тот вечер ты все-таки затеялся меня провожать.
- Я могу тебя только усыновить! - лицемерно вздохнула я. Помолчала и добавила:
- Ничего у нас с тобой не получится..."
Ты усмехнулся, мудро промолчал. И все у нас получилось.
***
Еще одно яркое воспоминание. Я только что родила сына, и тихонько ползаю по коридору роддома, наслаждаясь ощущением легкости и стройности, радостно удивляясь плоскому животу и тому, что опять вижу свои коленки. Чувства материнства я еще не ощущаю, просто радуюсь, что муки родов позади, что за окном солнце, и больничный двор весь в кустах цветущего шиповника. Меня зовут к окошку. Внизу я вижу тебя. Ты приплясываешь от нетерпения. Увидел меня - и лицо твое просияло таким счастьем, такой нежностью! Меня просто обожгло. Четверть века прошло, а твое счастливое запрокинутое лицо стоит у меня перед глазами.. И гроздья цветущего белого шиповника за твоей спиной.
***
Мы возвращаемся из театра. Смотрели "Юнону" и "Авось". Идем через весь город пешком. Взявшись за руки, мы медленно бредем по ночным улицам, переполненные впечатлениями от спектакля. Сына нянчит бабушка, торопиться нам некуда. Дневная жара схлынула, и на город опустилась ночная прохлада, насыщенная свежестью горных рек и снежных вершин. Выходим на площадь с фонтаном. Тихо, ни людей, ни машин.
- Потанцуем? - предлагаешь ты.
- А музыка?
- Момент!
Я кладу руку тебе на плечо, чувствую его горячее тепло сквозь тоненькую ткань рубашки. Ты прижимаешь меня к себе и тихо напеваешь: "Для любви не названа цена, лишь только жизнь одна , жизнь одна, жизнь одна..." Мы танцуем на ночной площади, целуемся и снова танцуем. Я снимаю туфли, и танцую босиком. Ты смеешься и шепчешь: "Когда ты станешь старенькой старушкой, такой толстенькой доброй бабулькой, я буду любить каждую твою морщиночку."
- Клянись!
- Клянусь этим фонтаном, этой площадью, этим небом и вон той звездой!
Ах, безмолвные участники нашего ночного бала для двоих: площадь, фонтан и звезда! Никто не призовет вас в свидетели, некому исполнить ту клятву. С каждым годом я буду становиться все старше, и никому в целом свете не будет никакого дела до моих морщинок. А ты останешься молодым. Навсегда. И может, когда-нибудь какой-нибудь особенно теплой ночью, напоенной ароматом цветов, старый фонтан взгрустнет, завидев яркую звезду, стремительно сорвавшуюся с темного небосклона.
***
Под Новый год у тебя обнаружили опухоль на связках, ты почти перестал петь. Тебя положили в краевую больницу. Стояла на редкость холодная зима. Городок наш утонул в сугробах. Каждое утро я поднималась в три часа, одевалась потеплей, брала толстую палку, чтобы отгонять бродячих собак, и шла по пустынным улицам на автовокзал к первому автобусу. Народу на этот рейс собиралось немного, и все мы отчаянно мерзли всю дорогу до Краснодара. Там я пересаживалась в трамвай и еще минут сорок ехала в больницу. Город с трудом просыпался. Кое-где в домах загорались окна, сверкали разноцветными гирляндами наряженные елки. Съежившись на холодном трамвайном сиденье, я завидовала этим теплым уютным окнам. Мне казалось, что там, за окнами, все здоровы и счастливы. Улицы города были еще темны и пустынны. Оттаяв дыханием окошечко на промерзшем стекле, я смотрела на застывшие улицы и вспоминала летнюю ночь, теплый асфальт под босыми ногами и твой голос: "Для любви не названа цена, лишь только жизнь одна, жизнь одна, жизнь одна..." В пустом трамвае, уткнувшись носом в пушистый воротник, я тихонько напевала нашу песню, и мне становилось теплее.
***
Я всегда боялась, что ты меня разлюбишь! " А как же! -рассуждала я.- Ты моложе меня, я старше, я раньше состарюсь, значит, надо стать не только самой любимой, но и самой нужной. И когда ты попросил меня сочинить слова к твоей мелодии, я с радостью согласилась. Еще бы! Женщину можно разлюбить, ликовала я, но творческого партнера - никогда! Мой замысел был коварен и прост: написать песню о том, как плохо тебе будет без меня, если вдруг ты разлюбишь:"Тихо в доме, в доме старом. Нас только двое - я и гитара. А когда-то рядом с нами ты была, ты рядом была. Молчит гитара, и в этом молчании боль расставанья и боль ожидания. Звенели струны, гитара пела, но ты ушла, но ты ушла - и она онемела..." А сегодня вдруг подумалось: я сама запрограммировала наше будущее. Стихи при всей их незатейливости оказались пророческими. Не о тебе я написала тогда - о себе. И вот он финал: дом, в котором нет тебя, онемевшая гитара, и мое горькое одиночество.
***
По ночам наш старый дом тихонько поскрипывает полами, словно пытается мне что-то рассказать. Должно быть что-то важное. Далеко за полночь, когда засыпают все отчаянные водители ревущих автомобилей, а соседские собаки впадают в чуткий сон, и пугливая тишина выбирается из спящего сада, дом продолжает жить независимой от меня жизнью. занавеску чуть колышет слабый ночной ветерок, и лунная дорожка на полу причудливо меняет очертания. И кажется, что по комнате скользит чья-то тень. Поскрипывают половицы в коридоре и столовой, легкий шорох за стеной, как шепот, только вот слов, как ни стараюсь, не разобрать. Тоненько звякнула гитарная струна. Гитара так и стоит за креслом, куда ты ее поставил. Ей тоже тоскливо, я думаю. И ночью она робко пробует свой голос. Иногда я беру ее, тихо касаюсь струн, но в моих руках она молчит. Я не умею заставить ее петь. Она помнит твои руки и не поет, а только всхлипывает. Я бережно возвращаю ее на место. Я понимаю ее. Мне тоже тоскливо без твоих рук.
Громко тикает старый будильник на тумбочке, отсчитывая секунды и минуты без тебя. Сколько он их уже насчитал! С каждым ударом маленьких молоточков ты все дальше от меня. Или я от тебя? "Я уплываю и время несет меня с края на край. С берега к берегу, с отмели к отмели, Друг мой, прощай. Знаю когда-нибудь с дальнего берега давнего прошлого ветер ночной принесет тебе вздох от меня". Я пою шепотом. Даже не пою, а проговариваю слова. Эту песню так часто мы пели вместе. Возможно, ты тоже подпеваешь мне, только я тебя не слышу. И лишь старый дом грустно поскрипывает в ответ. Наверное, со стороны это выглядит странно: в темной комнате, поздней ночью не то пою, не то скулю, как брошенная хозяином собака. Но некому смотреть на меня со стороны. В доме только я и моя горькая бессонница. "Ветер, ты старые ивы развей, нет мне дороги в мой брошенный край. если увидеть пытаешься издали, не разглядишь меня, Друг мой, прощай..." Я и не пытаюсь разглядеть тебя. Тихо-тихо я повторяю твое имя. Сережа, Сережка, Серенький! Я зову тебя и верю, что ты откликаешься из своего далекого-далека словами этой песни, которую мы так любили: "В полночь забвенья на поздней окраине жизни моей. Ты погляди без отчаянья, Ты погляди без отчаянья..." Извини, дорогой, но без отчаянья не могу. Все еще не могу. Поэтому пропусти этот куплет и, пожалуйста, спой последний: "Это не сон. Это не сон. Это вся правда моя, это истина. Смерть побеждающий вечный закон - это любовь моя. Это любовь моя. Это любовь моя."Я бормочу слова песни, а а в окно тихо заглядывает рассвет. Здравствуй, день. Здравствуй, грусть...
***
Письмо пришло не так давно. Письмо от учительницы хуторской школы. Она признавалась, что собиралась написать мне несколько лет, стеснялась, сомневалась и, наконец, решилась. Она вспоминала, как в первый раз услышала твое пение на одном из районных конкурсов, и буквально влюбилась в твой голос. Как однажды, несколько лет спустя, вместе с мужем пришла на свадьбу к родному брату, и увидела среди музыкантов тебя. Обрадовалась и, не удержавшись, похвалила брата: "Спасибо, братик, лучшего на Кубани музыканта пригласил, считай, что свадьба удалась!". Она слышала тебя всего два раза, но запомнила на всю жизнь. И очень благодарна тебе за испытанную радость от встречи с настоящим искусством. Это ее слова. Вот так, дорогой! Представляю, как бы ты радовался, приди это письмо раньше. Ну, почему, почему мы опаздываем с признаниями? Всегда опаздываем...
***
Когда тоска по тебе становится совсем уж непереносимой, я включаю кассету "Песняров": "Летняя ночка купальная Яснай растаяла знічкаю. Падаюць зоры світальныя Ў чыстыя воды крынічныя. Ой ты, дзяўчыначка мілая, Як жа ты свет упрыгожыла! Ластаўка ты шызакрылая, Легкі мой сон растрывожыла". И легко убеждаю сама себя, что в этом божественном ансамбле голосов, слышу и твой голос. Помню, как летним вечером после концерта "Песняров", когда зрители уже разошлись, мы сидели с Владимиром Мулявиным в автобусе. Разговаривали о музыке, просто о жизни, дожидаясь, пока организаторы концерта повезут музыкантов ужинать. К предложению прослушать тебя Мулявин поначалу отнесся без энтузиазма. Устал после концерта, да и вообще, мало ли находилось таких желающих попеть в "Песнярах". Но когда ты запел про летнюю ночку купальную, я увидела как оживился Мулявин, как неподдельным интересом вспыхнули его глаза.
- А "Веронику" сможешь? - спросил с подначкой. И когда в припеве ты вышел на самую высокую ноту, Мулявин улыбнулся в усы: " Наш человек!" Вы обменялись телефонами, он пригласил тебя осенью, когда ""Песняры" вернутся с гастролей, обязательно приехать в Минск. Пришла осень, но ты никуда не поехал. "Ну, как я скажу ему, что не знаю нот! - сокрушался ты. - я ж не смогу читать с листа!" Так уж сложилось в твоей жизни, что в музыкальной школе ты не учился. Гениальный самоучка, певший, как Бог, игравший на гитаре, рояле, саксофоне, ударных, ты, увы, не знал нотной грамоты. Я должна была тебя уговорить, убедить. Судьба сделала царский подарок, шанс, который нельзя было упускать. Но я молчала. Упрямо молчала. Иногда молчание равноценно предательству. Тогда я была уверена, если ты уедешь в Минск, я тебя потеряю. Я говорила себе: "Пусть он решит сам, он должен решить сам". Ты почувствовал мое молчаливое несогласие и остался. Моя ревнивая любовь сыграла роковую роль в твоей жизни. Простил ли ты меня, дорогой? Только я-то себя не простила. Я до сих пор помню номер телефона в Минске. Как-то, когда и Мулявина уже не было в живых, когда "Песняры" раскололись на два ансамбля, и божественное звучание их голосов осталось только на старых пластинках, я набрала этот минский номер по межгороду. Что-то настроение было поганое, какая-то нудьга томила. Долго ждала, но так и не услышала ответного гудка. В телефонной трубке что-то шелестело, потрескивало. Это был звонок в никуда, в черное ничто, звонок туда, откуда не бывает ответа.
***
Перебирая старые кассеты, - я прослушивала их, раскладывала по футлярам, подписывала, - вдруг обнаружила одну. С твоими песнями. Ты не поверишь, как я была счастлива. Я вспомнила, как ты ее принес, такой оживленный, радостный. Тебе так хотелось разделить эту радость со мной. Ты улыбался, тормошил меня. А я почувствовала запах вина от тебя и страшно рассердилась. Ты был любимцем публики, какие-то люди вечно останавливали тебя на улице, радостно лезли обниматься. "Как, ты не помнишь, Сереж?! Да ты ж играл свадьбу у кума!" Всем обязательно хотелось с тобой выпить, а ты боялся обидеть людей, не мог отказаться. Вот и в этот раз наверняка опять обнаружился почитатель твоего таланта с очередной бутылкой. Ты уже включил магнитофон и звал меня слушать, а я все отказывалась, ссылаясь на дела. Но ты все-таки уговорил. Я слушала со скучающим видом, откровенно демонстрируя свое равнодушие. Вредничала. Хотела тебя наказать. Ты смотрел на меня с недоумением, и в твоих карих глазах плескалась обида. Как грустно мне теперь. Тогда я была уверена, что впереди еще целая жизнь. И на все у нас с тобой хватит времени. В тот день ты с ребятами сделал рабочую запись репетиции на обыкновенный бытовой магнитофон. С ошибками, случайными репликами. Твоими репликами. Идет вступление к твоей песне «Опустошение» , ты поешь первые две фразы: «Нет, я себя не сберегу, мне ничего уже не хочется, найти себя я не смогу...» И останавливаешься, и делаешь замечание клавишнику: «Клавиши я должен слышать!». А потом начинаешь петь снова. Тогда я сердилась, что этой репликой ты испортил хорошую запись хорошей песни. Теперь я тихо радуюсь, слушая тебя. И каждый раз ужасаюсь этой пророческой фразе: «Нет, я себя не сберегу...» Не берег ты себя, дорогой, и не сберег.
***
Когда твое сердце, твое чуткое доброе сердце, остановилось, мы с сыном, пока ехала «скорая помощь» , пытались запустить его, вернуть к жизни. Пытались, как умели. Но оказалось, что не умеем. Но, может, не было в том нашей вины? На следующий день ты должен был петь Богу на открытии Владимирского храма. Но Бог рассудил иначе. Я смею думать, что ты все-таки пел. Но пел уже в ангельском хоре. Я робко надеюсь, что твой божественный голос пригодился и там, куда ты ушел от нас. Когда-то, давно, я прочитала, стихи о сердце. Там были такие строки: «А я тебя, родное, не жалела!» Ты никогда не жалел свое сердце. Ты щедро отдавал его своим друзьям, по первому зову, и даже без зова. Ты умел сострадать чужому горю. И это был твой самый большой талант. И в тот день твое сердце не выдержало. Остановилось. Кого винить?
***
Пять лет тебя нет. Я слишком хорошо помню тот знойный июльский день, беспощадное обжигающее солнце. В то лето оно было особенно сумасшедшим. Асфальт под ногами плывет. От свежевыкопанной прогревшейся земли идет сытый нутряной дух, и меня мутит от этого жирного запаха. Гроб стоит на табуретках посреди дороги. Все отошли, чтобы я могла попрощаться с тобой, и сиротливо переминаются в стороне. Я склоняюсь над тобой. Всматриваюсь в твое лицо, такое странно чужое. Мне надо запомнить тебя. Таким. Я не знаю, зачем, но чувствую: мне обязательно надо запомнить тебя уходящего. Слезы застилают глаза, и твое лицо плывет, словно оживает. Я утираю слезы и глажу твое застывшее лицо, твое крепкое плечо. Последняя ласка. Даже через рубашку и пиджак моя дрожащая ладонь ощущает каменную твердь и морозный холод твоего мертвого тела. Как я любила тебя ласкать. Каким живым и горячим ты был. Каждую ночь склонялась я над тобой, целуя твое разгоряченное любовью тело. Мои губы бережно скользили по твоей шелковистой коже, ощущая под ее влажным покровом мощные мышцы, наслаждаясь твоей мужской силой. И вот я склонилась над тобой последний раз. Последнее объятие, последний поцелуй. Прощай, дорогой!
***
Помню, когда мы поженились, ты очень сильно простудился и заболел. Я тебя выхаживала. Незадолго до смерти ты сказал, что еще жив только потому, что я тебя не раз спасала, отвоевывала у смерти… И вот не получилось, не сумела. Прости меня, родной. «Заслонивши тебя от простуды, я подумаю: Боже Всевышний! Я тебя никогда не забуду! Я тебя никогда не увижу! И качнутся бессмысленной высью пара фраз, залетевших отсюда: я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду» Мы хотели спеть эту песню, в Москве, на выставке прессы, куда нас пригласил председатель Союза журналистов России Всеволод Богданов. Репетировали. Но смерть все поломала. Каждый год я перешагиваю через эту скорбную дату и тихо иду дальше. Одна. Не вдова, нет. Я венчанная Богом жена. Ею и останусь.
"Ни скрипа, ни шороха в доме пустом,
он весь потемнел и намок,
ступени завалены палым листом,
висит заржавелый замок...
А гуси летят в темноте ледяной,
тревожно и хрипло трубя...
Какое несчастье
случилось со мной —
мне жизнь доживать
без тебя".
По этой ссылке можно послушать песни в исполнении Сергея, но не сумела установить ее действующей, прошу прощения, надо набирать через поисковик:
http://music.privet.ru/user/verba_686

Категория записи: Искусство и культура

31 Мая 2009 в 16:40

Прокопчук по имени Шумахер

Поехала я тут на днях в командировку. Туда - автобусом, а назад - подруга на служебной машине подвезла. Итак, усаживаюсь я, значит, в "десятку" на заднее сиденье. Подруга - впереди, а водитель - за рулем, естественно. О водителе скажу отдельно. Молодой парень гренадерского роста, чернявый, улыбчивый. Чисто внешне, как теперь принято говорить в России - лицо кавказской национальности. Но называет себя чистокровным немцем. Не понятно, почему. И фамилия у него, ну  чисто немецкая - Прокопчук. ну да ладно, Бог с ней, с фамилией. Потому что за рулем этот немец Прокопчук вел себя, как  типичный абрек. Он эту несчастную "десятку"оседлал, взнуздал и погнал с места в карьер. А надо сказать, что ехали мы из Ольгинки - это такой поселочек на побережье Черного моря, и дорога до перевала - это километров семьдесят крутых зигзагов. И тут пошел дождь. Ливень! Стеной. А мы на своей "десятке" благодаря абреку Прокопчуку даже не скакали а летели со свистом. Когда я поняла, что участвую в ралли, я вцепилась руками в хлипкий держачок, затылком уперлась в подголовник, хотела для пущей безопасности упереться ногами в кресло, где сидела подруга, но побоялась, что меня неправильно поймут. На спидометр я даже боялась взглянуть, чтобы не упасть в обморок. И правильно делала. Как горделиво сообщил абрек Прокопчук, мы шли со скоростью 160километров. Первый раз в жизни я молилась мысленно, чтобы нам попался ну, хоть какой-нибудь завалященький гаишник. Как назло - ни одного. Я догадываюсь, какое выражение лица у меня было, потому что немец Прокопчук все время посматривал на меня в зеркало и ухмылялся. А я изо всех сил старалась сохранить на лице благожелательную улыбку. Но видно у меня это не очень получалось. Где-то на полпути мы остановились съесть по чебуреку. Пока абрек насыщался, мне хотелось попросить в чебуречной политического убежища и не возвращаться в эту чертову "десятку". Но дело было вечером, время было темное, пришлось ехать дальше. Верите - нет, но пока я доехала до своего поворота, где меня уже ждала моя невесточка, я наобещала Богу такого, если доеду живой, чего никогда не рискнула бы пообещать, в другое время. Как теперь все это выполнять! Ну, првое обещание выполнить легко: никогда ни под каким видом не садиться в машину Прокопчука. А вот что делать с остальными?

Категория записи: Автомобили и мотоциклы

19 Февраля 2009 в 18:03

И тогда он бросил вызов Богу

Не знаю, почему мне вдруг вспомнилась эта история. Столько лет не вспоминала, а тут вдруг вспомнила. Может время пришло, а может, еще какая, не ясная мне причина....

Многих своих одноклассников я подзабыла. Все-таки много лет прошло. Вот имена друзей помню до сих пор. И помнюТолика Соколова. Хотя друзьями мы никогда не были. Просто ходили в одну школу, просто учились в одном классе. Тихий, незаметный Толик, толстый и неуклюжий, отнюдь не герой девчоночьих грез. Время безжалостно стерло бы его из памяти, как это случилось со многими из тех, с кем сводила жизнь. Но Толик запомнился.Запомнился своей смертью.Учились мы тогда в 9-м классе. Шел урок труда. В кабинет домоводства, где мы шили фартуки, вошла директор школы Евгения Константиновна. Заплаканная! Это само по себе уже было ужасно: "железная" Евгения  в слезах.

- Девочки, - сказала она, утирая слезы, - у нас большое горе. Умер Толик Соколов.

Кто-то зарыдал, кто-то испуганно притих. Не верилось. Как можно умереть в семнадцать лет? От чего? То, что мы впоследствии узнали, ничего не объясняло. Вечером семья села ужинать. Все было, как обычно, как всегда. Не доев, Толик встал из-за стола и вышел на улицу. Жили они в старой хатке, все удобства, естественно, в конце огорода. Поэтому никто не заволновался. И только когда жутко завыл дворовый пес, родители выбежали во двор и обнаружили Толика мертвым. Он повесился на корявой ветке старой яблони, сняв с собаки цепь.Мы так и не узнали, почему он это сделал. Говорили, что вроде кому-то задолжал, но все это было скорее из области догадок и предположений. Уголовного дела не завели, Толика похоронили.

В день похорон нас сняли с уроков, и мы, трясясь от холода и волнения, всем классом пришли проводить его в последний путь. Маленькая комнатушка с трудом вместила всех, и мы около часа стояли, перешептываясь, в ожидании, когда Толика привезут из морга. Его отец, невысокий, худенький и как-то сразу постаревший, то суетливо предлагал нам раздеться, то выбегал на улицу посмотреть, не подъехала ли машина с гробом. Мы переминались на месте, отводили глаза, испытывая чувство стыдливой неловкости перед ним от того, что мы живые, здоровые, а его сына нет. К тому времени, когда Толика наконец привезли, от томительного ожидания, от невыносимого нервного напряжения мы были близки к истерике. Нас вдруг охватил повальный беспричинный смех. Понимая, что даже улыбка будет воспринята, как смертельное оскорбление, мы до крови закусывали губы, но все равно, прячась за спины друг друга, корчились в беззвучном смехе и ничего не могли с собой поделать.Наконец, машина подъехала, гроб внесли в комнату, и мы словно оцепенели.

Дальше все помню плохо. Желтое восковое лицо Толика, страшный, пронзительный крик матери, комья мерзлой земли на кладбище и ледяной пронизывающий ветер.Я вернулась домой совершенно обессиленная и продрогшая. Набрала полную ванну горячей воды, чтобы согреться, зачем-то взяла с собой апельсин. Помню, как плакала навзрыд, сидя в горячей ванне, жевала этот апельсин прямо со шкуркой, не разбирая вкуса, и захлебывалась слезами от раздиравшей сердце мысли: я дома, в тепле, ем апельсин, а Толик там, на кладбище. Один. В промерзшей земле.

Мама была в командировке, папа с утра до вечера пропадал на службе, а я бродила по комнатам и убирала с глаз долой пояски, шнурки, веревки. Мне мучительно, до дрожи в руках хотелось повторить то, что сделал Толик. Я чувствовала себя совершенно беззащитной перед этим желанием. Я смотрела на люстру и очень ярко представляла себе, как привяжу к ней поясок от халата и...  Не знаю, чем бы все это кончилось, но вернулась из командировки мама. Помню, как волнуясь, с трудом сдерживая слезы, рассказывала ей про Толика, про спрятанные пояски.

- Бедная моя девочка, - только и сказала мама, выслушав мое бессвязное бормотание. Мы сидели, обнявшись, на диване, она ласково гладила меня по голове и больше ничего не говорила. А мне больше ничего и не нужно было. Я чувствовала теплое мамино плечо, ее мягкую ладошку, ее любовь, и на душе у меня снова было легко и спокойно. Я снова ничего не боялась. И на пояски мне было теперь наплевать. Пусть лежат себе, где угодно.

Теперь-то я понимаю, что несчастному мальчику Толику из моего далекого детства как раз и не хватило в нужный момент тепла маминой ладошки. В тот роковой вечер, или чуть раньше, никто не сказал ему с любовью: "Бедный мой мальчик, все обойдется." Никто не взъерошил ему ласково стриженый ежик волос, чтобы всей своей исстрадавшейся душой он почувствовал любовь. Теперь бы мы сказали: чтобы он услышал Бога. Но ведь Бог - это и есть Любовь. А Толику Соколову не хватило любви, и тогда он бросил вызов Богу... _ 

Категория записи: Свободные темы

18 Февраля 2009 в 18:06

Старая электричка

Похоронив сестру, Наталья Сергеевна возвращалась домой. Она застряла на промежуточной станции, где делала пересадку. Билетов в кассе не было и на ближайшие два дня не предвиделось. У окошечка кассы  в душном зале ожидания нервно скандалили отпускники в панамах и шортах, обливаясь потом, истекая гневом. В соседнем с кассой окошке под золотыми буквами "дежурный администратор" скучала яркая блондинка. Потных отпускников отпугивала от администратора грозная бумажка, написанная от руки шариковой ручкой:"Окно не загораживать! Мешаете работать!" Наталья равнодушно скользнула взглядом по бумажке, вряд ли вникнув в содержание, и загородила окно. Блондинка оживилась: 

- Женщина, здесь нельзя стоять! Отойдите от окна! - воинственно рявкнула она неожиданно густым низким голосом.

Наталья взглянула на нее отрешенным взглядом и молча отодвинулась. Блондинка, предвкушавшая длительную перепалку, не ожидала такой легкой победы и даже растерялась. От растерянности видно и спросила у Натальи, куда ей нужен билет. Наталья грустно усмехнулась:

- У вас таких билетов нет...

- У нас все есть, - снисходительно улыбнулась блондинка, словно не клубилась у соседнего окна истерзанная жарой и ожиданием очередь.

- Тогда дайте мне билет в детство, - попросила Наталья.

Блондинка цепким быстрым взглядом окинула Наталью: грузная женщина с выражением потерянности на усталом лице. Сожженные химией волосы перевязаны газовым шарфиком черного цвета, модное еще в прошлом веке, а теперь безнадежно устаревшее синтетическое платье в мелкий горошек, дешевая сумочка и глаза больной собаки.

- Так. Понятно, - деловито сказала блондинка, подводя итог осмотру. Она покопалась в ящике и протянула Наталье картонный прямоугольничек коричневого цвета. - Поезд отправляется через 15 минут с 7 пути.

Наталья растерянно улыбнулась и, крепко зажав билет в кулаке, пошла к выходу."Развелось психов", - вздохнула блондинка, глядя ей вслед и брезгливо передернула плечами....

На седьмом пути стояла старая электричка. Сквозь запыленные окна с трудом просматривались пустые вагоны. На перроне - ни души, только в тени заколоченной будки дремала облезлая псина. Наталья вошла в третий вагон и села у окна. Она с любопытством рассматривала картонный билетик. Давно уже не видела таких. Посмотрела на свет, пытаясь разобрать число. Беспорядочные, на первый взгляд, дырочки сложились в дату: 01.08.64. "Чепуха какая-то, - подумала Наталья, - куда я еду?" Но электричка, свистнув два раза, вдруг тронулась с места. С нарастающей скоростью мимо запыленного окна покатились, заваливаясь назад, нескончаемые кирпичные склады с намалеванными во всю стену надписями: "Не курить!", чахлые кусты, скелеты сгоревших вагонов, россыпи угля, водонапорная башня. Все это мелькнуло и исчезло. Поезд вырвался напростор полей, в раскрытых окнах заполоскал свежий ветер. Поезд стремительно въехал в сосновый лес, замелькали стройные золотистые стволы корабельных сосен. "Откуда здесь, в степи, сосны? - удивилась Наталья, прильнув к окну. Электричка замедлила бег и остановилась. Что-то смутно знакомое было в этом крутом пригорке, поросшем зеленой травой. В этих крупных лиловых колокольчиках, рассыпаных по поляне. Вдруг проснулась поездная трансляция, и мягкий женский голос, прорываясь через космический треск и шум, с акцентом объявил:"Валингу. Следующая станция Кейла". Поезд тронулся."Что! Что она сказала!? - потрясеннаяНаталья вскочила, оглядываясь. Но ответить было некому.Гремел на стрелках пустой вагон, а на горизонте уже показался такой знакомый, острый, вонзавшийся в небо, шпиль старой кирхи. Вот и окраина городка, узкая речушка с зеленой водой, мост, замелькали по сторонам маленькие, словно игрушечные, аккуратные домики. Электричка замедлила ход и остановилась у крохотного деревянного вокзальчика.

Побледневшая Наталья вышла на платформу и с замирающим сердцем пошла такой знакомой дорогой. Привокзальная площадь. Господи! Какая она, оказывается, маленькая. Школьная улица. В детстве она казалась такой длинной. Поворот налево: улица Мяннику. Пусто, ни души, только ветер раскачивает свесившуюся через забор ветку яблони. Яблоки на ней еще зеленые.И Наталья, как в детстве, поискала и нашла в траве у забора падалицу. И так же, как в детстве, испытала острое чувство счастья, вонзившись зубами в крепкую, твердую горьковатую плоть неспелого яблока. Так с недоеденным яблоком она и подошла к своему дому. Вот он, двухэтажный белый особняк, реквизированный у эстонского помещика, сбежавшего в конце войны в Германию.Нелепые балконы на колоннах, узкие винтовые лестницы. Комнаты перегородили, и теперь в доме жили восемь семей. В основном, военные из местного гарнизона. Родители Натальи занимали бывшую помещичью кухню на первом этаже.Наталья знала, что дом снесли в начале 80-х, и на его месте кто-то построил современный коттедж. Но сейчас старый дом стоял как ни в чем не бывало. Все также зеленела трава на просторном дворе. В центре, у колонки, все также росла сосна с тремя стволами, похожая на трехголового Змей-Горыныча, в дальнем конце двора полыхал разноцветьем львиного зева Хильдин цветник. Наталья стояла у калитки с гулко бьющимся сердцем, не смея войти. Она не могла отвести глаз от куклы в синем платье, валявшейся на траве. Она сразу узнала эту красивую немецкую куклу Баську, Барбару, с почти настоящими волосами. Куклу подарили Маришке, младшей Натальиной сестренке.

Маришку, сгоревшую от рака за несколько месяцев, Наталья похоронила два дня назад рядом с мамой. Они ушли друг за другом, мама и Маришка, и теперь лежали рядом на маленьком кладбище в горах среди яблоневого сада. Наталья сама обряжала сестру в последний путь, сама украшала цветами ее бледное прекрасное в смерти лицо. Вместе с отцом и Алешей, Маришкиным мужем, в горьком оцепенении коротала ночь у гроба сестры... А теперь она стояла у забора и смотрела на Маришкину куклу, валявшуюся во дворе давно снесенного дома, слышала низкий сердитый голос младшей сестры, доносившийся из-за сарая. "Этого не может быть!"- простонала Наталья, закрыв лицо руками. - Я схожу с ума..."

- Вы кого-то ищете?- Наталья подняла глаза и увидела маму. В ситцевом халатике, с растрепавшимися волосами она вышла за водой и смотрела на Наталью с любопытством. Наталья оцепенело молчала, не в силах отвести взгляда от молодого маминого лица. Такой мамы она не помнила. Даже на фотографиях мама всегда казалась старше своих лет. В последние годы она много болела, у губ появились усталые горестные морщинки, и передвигалась мама на больных ногах с трудом, опираясь на тросточку. Только голос ее оставался таким же звучным и молодым. Когда мама умерла, Наталья никак не могла смириться с тем, что больше никогда не услышит в телефонной трубке ее ласкового смеющегося голоса. В автобусе, когда маму везли на кладбище, гроб с ее телом стоял у самых Натальиных ног. Было тесно и неудобно, ныли больные колени, острый край гроба упирался в ноги. Автобус подпрыгивал на рытвинах, западал в ямы, и мамина голова, подрагивала, сползала с подушки, заваливаясь в угол гроба. Наталья наклонилась и остаток пути поддерживала мамину голову, даже через платок ощущая ее каменную ледяную тяжесть.

 А здесь, освещенная летним солнцем, мама улыбчиво смотрела на Наталью, и было в ней столько жизни, что Наталья болезненно сморщилась. Мама, отставив ведро, подошла к забору и участливо спросила:"Вам плохо?"Собравшись с силами, Наталья молча покачала головой, жадно рассматривая маму. Ясное теплое лицо, яркие зеленые глаза, округлые белые руки. Такая красивая, такая юная, такая живая! "Господи, да ведь ей чуть больше тридцати, я ей уже в матери гожусь!"- Кого вы ищете? - повторила мама, вглядываясь в Натальино лицо.

- Да, да, - забормотала Наталья, - я, видите ли, в общем... Коновальцевых, - вспомнила она фамилию соседей со второго этажа.

- Да они ж в отпуск вчера уехали, - ахнула мама. Добрая душа, она искренне расстроилась, что Наталья не застала соседей. - Да вы зайдите, отдохните вот здесь, на скамейке. Водички хотите?

Наталья осторожно вошла во двор, подняла Баську и бережно положила на колени. Мама беззаботно рассмеялась:"Это моя младшая игрушки разбросала. Наташа, Мума! Куда вы забежали, проказницы? Идите сюда!- крикнула она.- Вообще-то ее зовут Мариной, но она называет себя Мумой, она еще маленькая, ей так легче, - объяснила мама.Сначала из-за сарая донесся громкий рев, а затем появилась худенькая курносая девочка лет десяти, в коричневомсарафане, с ярко-синими бантами в тонких русых косичках. Она тащила за руку крепенькую кудрявую малышку. Та упиралась, не хотела идти, оглашая двор басовитым ревом.Наталья, схватившись за сердце, смотрела на себя. Она сразу вспомнила этот сарафан. Любимый. И эти капроновые ленты. Маришка не прекращала орать, и сестра сердито шлепнула ее по попке.

- Не делай так, - не удержалась Наталья, - не надо! Не обижай ее! Она умрет!

Мама удивленно посмотрела на Наталью, но ничего не сказала, а обратилась к старшей дочери:

- Наташа, погуляй с Мумой, пока я постираю.

- Не хочу! - сердито крикнула девочка.- Все в лес идут, а я с ней должна сидеть! Надоело!

Мама огорченно нахмурилась и отвернулась.

- Не смей обижать маму! - губы у Натальи дрожали, она готова была разрыдаться. - Гадкая, паршивая девчонка! Что ты понимаешь! Что ты знаешь! Что мы вообще знаем? - она заплакала, сморкаясь и всхлипывая.

Мама и девочки испуганно смотрели на нее, даже Мума замолчала, уставившись на Наталью круглыми карими с зеленцой глазищами. Наталья вспомнила, как сочинила стишок, когда сестренка родилась: "Глазки-вишенки у Маришеньки". Она подхватила малышку на руки и порывисто прижала ее к себе, покрывая поцелуями ее горячие, нагретые солнцем щеки. Мума сопела и отталкивала от себя чужую незнакомую тетку. Мама осторожно высвободила малышку и подтолкнула девочек к дому. Набрав из ведра воды, она подала кружку Наталье и ласково похлопала ее по плечу:

- Успокойтесь, - тихо сказала она, - все образуется.Наталья ожесточенно покачала головой, схватила мамину руку и прижалась к ней щекой, вдыхая такой родной теплый запах ее ладошки.

- Что с вами? - мягко спросила мама, высвобождая руку. - У вас горе?

- Почему, почему я обижала тебя? - жарко прошептала Наталья, чувствуя, как слезы заволакивают глаза, и мамино лицо расплывается, теряет четкие очертания. - Почему я не говорила тебе, что люблю тебя, пока ты была жива? Почему так редко писала? Так редко звонила? Почему?!

- Вы потеряли близкого человека?- мама присела рядом на скамейку.Наталья опомнилась. Утерев слезы, она кивнула головой и попросила:

- Посидите со мной рядом. Вы так напоминаете мою маму. Она умерла.

- Не расстраивайтесь так, - помолчав сказала мама, - я чувствую, вы хорошая дочь. Как бы я хотела, чтобы и мои девчонки выросли ласковыми, добрыми. Страшно даже подумать, что придется когда-нибудь с ними расстаться.

Она поднялась и, подхватив ведро с водой, сказала виновато:

- Вы извините, но я должна идти. Скоро муж вернется с работы.Надо готовить ужин.

Мама помахала Наталье рукой и скрылась в подъезде. В окошке загорелся свет, и Наталья представила, как мама хлопочет у плиты, чистит картошку. В кухне вкусно пахнет разогретым на сковороде маслом. Девочки в комнате затеяли возню на диване... Стукнула калитка, высокий мужчина в военной форме зашел в дом. Вся семья была в сборе, но Наталье там не было места. Пора было уходить.Наталья устало поднялась и тихо пошла со двора. В руке она несла, как носят маленьких детей, куклу Басю. Он шла, не оглядываясь, до самого вокзала.

В сумраке наступившего вечера у платформы стояла все та же электричка. Наталья пожала плечами и вошла в вагон. Сев у окна, она закрыла глаза, прижимая к себе маленькую куклу.

- Женщина, вы что совсем очумели? Чего вы тут разлеглись? Что это вам гостиница что ли? - очнулась Наталья от громкого сердитого голоса.

Электричка все так же стояла, но не на перроне маленького городка Кейла, а на седьмом, заросшем травой, пути. В пыльном окне торчала все та же заколоченная будка, в ее тени все так же дремал облезлый пес.

- Эти вагоны на отстое!- наклонившись над, ней кричала сердитая толстая тетка в оранжевом жилете. - Идите на вокзал! нечего тут делать.

- У меня билет! Мне в кассе дали, - Наталья пошарила по карманам, вот!

- Какой же это билет! Ну, дают аферисты! По таким билетам при царе Горохе ездили. Надурили тебя, бабонька! И иди отседа! - вдруг рассвирепела тетка.- Говорят же вагоны на отстое. Это самое, на металлолом их сдали.

- А кукла? Где моя кукла? - вдруг спохватилась Наталья, озираясь по сторонам.- Проспала ты свою куклу, - радостно хохотнула тетка, - сперли небось. Ты карманы-то проверь, деньги на месте? Дорогая кукла-то? Эй!

Наталья, не оборачиваясь, вышла из вагона и побрела по заросшему рыжей травой седьмому пути. Облезлый пес лениво приподнял голову, посмотрел ей вслед, сладко, поскуливая, зевнул и снова задремал. Наталья помахала ему рукой. Улыбаясь, она торопливо шла туда, куда утром этого дня увозила ее, постукивая колесами, старая электричка. _

Категория записи: Свободные темы

23 Декабря 2008 в 16:53

Приблуда

Общий  семейный приговор вынесла старшая дочь – Сонька.  Замуж по вредности характера и большим  претензиям к женихам она так и не вышла, и  к тридцати годам превратилась в желчную  мужененавистницу.  Этакая язва желудка, мужской кошмар во плоти. 

 

- Приблуда. – сказала, как припечатала.  Младшая дочь,   Юля, смешливая толстушка, одобрительно усмехнулась. Мать промолчала. Но по ее угрюмому лицу было ясно, что невестка и ей не понравилась.  А что тут могло понравиться?!  Единственный сын, опора и надежда, сходил в армию, и привез оттуда жену.  И у этой, так называемой жены, ни отца с матерью, ни денег. Ничегошеньки.  То ли в детдоме росла, то ли  по родне мыкалась.  Ничего не известно. Толик отмалчивается, да отшучивается, мол, не журись, мать, наживем свое богатство.  Вот и поговори с ним, с оболтусом. Кого привел в семью? Может, она воровка какая, аферистка. Мало ли их сейчас развелось!

 

Варвара Никитична, с тех пор, как Приблуда в доме появилась, ни одной ночи не спала. Вполглаза дремала. Все ждала какой-нибудь каверзы от новоявленной родственницы:  когда она по шкафам шарить начнет.  А дочери еще и подзуживают, мол, ты бы, мать,   ценные вещи  по родне б попрятала. Мало ли чего! Шубы, там, золотишко. А то в одно прекрасное утро проснемся, а барахлишко-то тю-тю! А уж Толику плешь проели за месяц: кого в дом привел!  Где твои глаза были? Ни кожи, ни рожи!

 

Но делать нечего, жить надо. Стали жить и Приблуду на место ставить.  Дом богатый, огорода тридцать соток, три кабанчика в сажке, птицы – так вообще не считано.  Всю работу, хоть сутки пластайся, не переработаешь. Но Приблуда не жаловалась. И полола, и у кабанчиков управлялась, и готовила, и убиралась в доме.  Старалась свекрови угодить. Да только если не лежит материнское сердце, хоть ты  золотом  выстелись, а все не так, все плохо будет.  Нежеланной невестке она, изнывая от досады,  в первый же день сказала, как отрезала:

 

- Зови меня по имени-отчеству. Так лучше будет.  Дочери у меня уже есть, а ты, как ни старайся,   роднее дочек не станешь.

 

С тех пор Приблуда ее Варварой Никитичной и величала.  А сама мать невестку никак не называла. Надо было что-то сделать или сказать. Так и говорила: «Надо сделать». И все. Нечего потакать. Зато золовушки  нелюбой родственнице спуску не давали. Каждое лыко в строку вставляли.  Иной раз мать вынуждена была и придержать  расходившихся дочерей.  Не потому, что жалела Приблуду, а потому что порядок должен быть в доме, а не скандалы. Тем более девка-то работящей оказалась. Хваталась за все.  Не лодырька. Сама себе не признаваясь, мать постепенно оттаивала. 

 

Может, и наладилась бы жизнь постепенно, да только Толик загулял.

Да и какой мужик выдержит, если  ему с утра до ночи  в два голоса дудят:  на ком женился, да на ком женился.  А тут Сонька познакомила-таки его с какой-то подружкой, ну и завертелось, закрутилось. Золовки торжествовали победу: ну, теперь-то ненавистная Приблуда уберется.  Мать отмалчивалась, а Приблуда делала вид, что ничего не случилось, только  словно усохла вся, одни глазищи остались. Тоскливые.  И вдруг, как гром среди ясного неба, две новости: Приблуда  ждет ребенка, а Толик с ней разводится.

 

- Не бывать этому, - сказала мать Толику. Я тебе ее в жены не сватала. Но раз женился, живи! Нечего кобелевать. Вон, отцом скоро будешь. Порушишь семью, сгоню из дома и знать тебя не желаю. А  Шурка здесь жить будет.

 

Первый раз за все время мать назвала Приблуду по имени. Сестры онемели. Толик взъерепенился, мол, я мужик, мне и решать.  Только мать руки в бока уперла и засмеялась: «Какой ты мужик?!  Ты пока только -  брюки. Вот родишь ребенка, да вырастешь его, ума ему дашь, в люди выведешь, вот тогда и мужиком называйся!»

 

Мать никогда за словом в карман не лазила.  Но и  Толик весь в матушку! Если что задумал – все! Ушел из дома. А Шурка осталась.  И через положенное время родила  девочку.  И назвала ее Варюшкой. Мать когда узнала, ничего не сказала. Но видно было, что ей это радостно.  Внешне в доме ничего не изменилось, только Толик  забыл дорогу домой. Обиделся. Мать, конечно, тоже переживала, но  виду не показывала.  А внучку полюбила.  Баловала ее, подарки покупала, сладости. А вот Шурке, видно, так и не простила, что сына через нее лишилась. Но никогда ни словом, ни половинкой не попрекнула ее.

 

Прошло десять лет.  Сестры повыходили замуж, и в большом доме остались они втроем: мать, Шурка и Варюшка.  Толик завербовался  и уехал с новой женой на север.  А  к Шурке стал подбивать клинышки один военный в отставке.  Серьезный такой мужчина, постарше ее.  Он с женой разошелся, квартиру ей оставил, а сам в общежитии жил.  Работал, пенсию получал, словом, жених  серьезный, положительный.  Шурке он тоже понравился, но куда она его привела бы? К свекрови?! Объяснила ему все популярно, прощения попросила и выставила. А он не будь дураком  - на поклон к  матери пришел. Так, мол, и так, Варвара Никитична, люблю я Шуру, жить без нее не могу.

 

А у матери ни один мускул на лице не дрогнул.

 

- Любишь, -говорит, - ну что ж, сходитесь и живите.

 

Помолчала и добавила.

 

- По квартирам Варюшку таскать не дам. Здесь и живите. У меня. 

 

И стали они жить все вместе. Соседи себе языки до мозолей стерли, обсуждая, как  чокнутая Никитична родного сына с дома согнала, а Приблуду с хахалем – приняла.  Не иначе опоила эта девка дуру старую. Только ленивый не перемывал косточки Варваре Никитичне. А она не обращала внимания на досужие разговоры,   с соседками бесед не вела, про молодых ничего не рассказывала, держалась гордо и неприступно. Шурка родила  Катюшку. И мать нарадоваться не могла на своих ненаглядных внучек. Хотя, какая Катюшка ей внучка? Да никакая. А вот поди ж ты!

 

Беда свалилась, как водится,   неожиданно. Шурка тяжело заболела. Муж сломался, одно время даже запил. А мать  молча, без лишних слов, сняла все деньги с книжки и повезла Шурку в Москву.  Каких только лекарств не выписывала, каким врачам не показывала.  Не помогло.  

 

Утром Шурке стало полегче,   и она даже попросила у матери куриного бульона. Обрадованная мать мигом зарубила курицу, ощипала, отварила. А когда принесла готовый бульон,   Шурка не смогла его есть и в первый раз за все время заплакала. И мать, которую никто никогда не видел плачущей,  заплакала вместе с ней: 

 

- Что ж ты, деточка, уходишь от меня, когда я тебя полюбила?  Что ж ты делаешь?

 

Потом успокоилась, утерла слезы и сказала:

 

- За детей не волнуйся, не пропадут.

 

И до самого конца больше уже слезы не проронила, сидела рядом, держала Шуру за руку и тихонько гладила, гладила, словно прощения просила за все, что между ними было.

 

Прошло еще десять лет. Варюшку выдавали замуж.  Пришли Сонька с Юлькой, постаревшие, попритихшие.  Ни той, ни другой Бог детей не дал. Собралась какая-никакая родня. И Толик приехал. С женой-то он к тому времени разбежался.  Попивал крепко.  Как увидел, какой красавицей стала  Варюшка, обрадовался. Мол, не ожидал, что у него такая замечательная дочь. А как услышал, что дочь-то папой чужого мужчину называет, так помрачнел и к матери с претензиями, мол, ты во всем виновата. Зачем чужого мужика в дом пустила, пусть убирается.  Нечего ему здесь делать. Я – отец.

 

Мать послушала и говорит:

 

- Нет, сын. Ты не отец. Как был смолоду штанами, так и не вырос из них в мужика.

 

Сказала, как припечатала. Толик не вынес такого унижения,   собрал вещички и опять подался  колесить по белу свету. Варюшка вышла замуж, родила сына. И в честь приемного отца назвала его Александром.  А бабу Варю в прошлом году схоронили рядом с Шуркой. Так они и лежат рядком:  невестка и свекровь, чужая дочь, ставшая родной,  и мать, не уронившая своего материнского звания. А между ними  несколько лет назад проросла березка. Откуда взялась, непонятно.  Никто специально не сажал. Так, приблудилась ниоткуда.  То ли прощальный привет от Шурки. То ли последнее прости от матери.

 

      

25 Ноября 2008 в 17:23

Трали-вали

Мать, пока жива была, все вздыхала: «Пропадешь, ты, Антошка, от своей доброты. Люди злые, и тебе надо быть злее. А то ездят на тебе все, кому не лень, а ты, простодырая, и рада». Антошка только смеялась: «А что ж делать, если такая уродилась? А люди, они хорошие! Правда-правда!» И помогала всем, кто просил. С ребенком посидеть, за хлебом сходить, полы помыть или там, ремонт какой. Антошка тут как тут. Маленькая, юркая, как воробышек, она и в самом деле со своей короткой стрижкой походила на мальчишку-подростка. Потому и не звал ее никто Антониной. Даже мать и та привыкла: Антошка да Антошка. После смерти матери Антошка осталась одна в двухкомнатной квартире. Тут и Виталик объявился. Давай, говорит, жить вместе. Антошка согласилась. А чего? Взрослая уже, восемнадцать исполнилось. Виталик ее к водке и приучил. Нравилось ему смотреть, как Антошка лихо опрокидывает  полный стакан и не пьянеет. Весело жили. Каждый день гости, каждый день праздник. «Вот она любовь! Вот оно, счастье! – думала Антошка. – На всю жизнь!» Когда врач в поликлинике сказал, что она беременна, Антошка еле дождалась Виталика с работы. Так хотелось побыстрей поделиться с ним радостью. Но Виталик радоваться не стал, а наоборот нахмурился и велел сделать аборт. Заплакала Антошка, затосковала. Но быстро успокоилась. Словно облачко по небу пробежало и растаяло. Так и Антошкино горе улетучилось. А куда ж денешься? Хоть и не зарегистрировались с Виталиком, но он-то ей муж. Пришлось подчиниться.  Сколько потом за три-то года она переделала этих абортов – и не считано. Последний раз пожилая врачиха, поджав губы, сказала:

 

- Все, девонька, доигралась! Не будет у тебя детей.

Антошка поплакала, конечно, что-то ворохнулось в ее душе, что-то, в чем она не разобралась. Но вечером опять пришли гости, и жизнь покатилась дальше. Хмельная, веселая, беззаботная. Антошка на потеху гостям лихо пила водку, самогон. Как-то принесли одеколон, она и одеколон пила.

 

Она и не заметила, как  потеряла имя. Сначала – имя, потом – Виталика.  Виталик ее стал   поколачивать. Теперь-то он злился, когда Антошка тянулась к бутылке, обзывал ее Буханкой.  Антошка несмело шутила: «Буханка хлеба?»

 

- Ты посмотри на себя! – орал он. – Чучело-вонючело! Допилась, Буханка!  

 

Антошка не обижалась. Все сносила. Больше всего она боялась, что Виталик уйдет. Он и ушел.   Пришел утром со смены,   побил ее немного, так, самую малость побил, и ушел.  Даже не разувался. Прямо в грязных ботинках  протопал в комнату, где Антошка спала, и побил. Ботинки хорошие, Виталик  их третий год носит без ремонта.  Вместе  они ботинки покупали. Антошке - полусапожки лаковые,   а Виталику - эти ботинки на толстой  подошве с рантиком прошитым. Он как вошел в комнату,   так сразу  и ударил. Без особого зла ударил,   а вроде как для порядку. Не больно. Только щеку моментально разнесло. Опухла щека-то, и зубы так скрипнули, словно песок на них попал. А вообще не больно.  Антошка и не испугалась. Ну, подумаешь, ударил. На то и муж.

 

Может, потому и не больно показалось, что она тогда сильно выпивши была. Вроде как под наркозом.  Вот тогда-то он ее последний раз по имени и обозвал. Как крикнет: «Ох, и сволочь ты, Антошка! Я вкалываю, как проклятый, а ты с чужими мужиками валандаешься!» А сам  ботинком куда-то под диван тычет. Антошка хотела посмотреть, что он там, под диваном, нашел, голову свесила, да так и скатилась  на пол. Не удержалась. Ну, перебрала чуть-чуть. С кем не бывает? Она долго вглядывается в лицо спящего на полу. Какой же это мужик? Это ж Толик! Ему ночевать было негде. Вот Антошка его и приютила по доброте душевной.  Лежит  в одной майке, храпит. Рожа помятая.  Смешна-а-а-я! Антошка тоненько хихикает. Она хотела  объяснить Виталику, что это Толик, но ее разобрал смех, и она  только бессильно махала рукой, приглашая Виталика посмеяться вместе с ней. А он  даже не улыбнулся, только хрясь ее по щеке, щека и опухла.

 

- Откуда это мурло здесь взялось?! – рявкнул Виталик.

 

Антошка  вскарабкивается на диван, отползает к стенке и беспомощно пожимает плечами.

 

Вечером накануне пришла  Юлька с бутылкой водки. Она коляску своего мелкого продала и пришла к подруге обмыть сделку. А что? Святое дело с подругой радостью поделиться. А коляска мелкому уже и не нужна, Юлька все равно  его на руках таскает. Может, Толик с Юлькой пришел? Да, нет. Юлька вроде одна была. Давай, говорит, подружка, выпьем с горя, в смысле, с радости,  где же кружка? Враз стишок сочинила: подружка-кружка!  Вот способная, стерва! Сердцу, говорит, будет веселей.  Ох, и повеселились! Догонялись уже самогоном. Может,   самогон-то Толик  и принес? Детали вчерашнего застолья Антошка уже не  помнила. Последнее, что осталось в ее памяти – расхристанная Юлька  стягивает с себя старенький бюстгальтер, размахивает им и вопит:

« Да Анька Семенович со своими титьками отдыхает!»  Антошка еще долго смеялась над этим словом: «титьки». И где только Юлька его откопала? Дальше – темнота. 

 

Антошка, поддерживая рукой опухшую щеку, сидит на диване и болезненно морщится, когда Виталик остервенело пинает дверь. Он мечется по комнате, собирает чемодан, и каждый раз, выходя в коридор, злобно пинает дверь, а заодно и спящего под диваном Толика.  Но тому, хоть камни с гор. Храпит себе.  Антошка настороженно наблюдает за бестолковыми метаниями мужа по квартире. Голова у нее раскалывается, и ей хочется, чтобы Виталик уже поскорей бы убрался и перестал казнить беззащитную дверь. От каждого удара она морщится, словно крепкий ботинок с рантиком впечатывается не в страдалицу-дверь, а в ее, Антошкин, висок.

 

Когда дверь за Виталиком наконец захлопывается, Антошка с облегчением сворачивается клубочком и тут же проваливается в тяжелый  болезненный сон.  Вечером Антошка опять привечает гостей, но уже без Виталика.

 

- Ну, и пусть, - думает она горестно, - назло ему устроюсь на работу, куплю лакированную курточку, он еще пожалеет.

 

С уходом Виталика жизнь Антошки и вовсе пошла вразнос. Юлька и та от нее отказалась. У меня, говорит, пацан подрастает, мне о нем думать надо. Я так пить не могу. А Антошке  наплевать. Ну и проваливай, раз ты такая подруга. Другие найдутся. Она вот тоже себе пацанчика родит. Ах, да, не родит... Ну, значит, в детдоме возьмет. На работу устроится и возьмет.  В лаковой курточке будет прогуливать своего пацана, а Юлька с Виталиком пусть завидуют.

 

- Эй, Буханка, проснись! – кто-то трясет ее за плечо. Грубо, бесцеремонно.  Антошка слабо машет рукой, но отмахнуться от нахала не удается. Она приоткрывает глаза и долго вглядывается в синюшную опухшую рожу, склонившуюся над ней.  В комнате  замысловатыми кругами плавает вонючий табачный дым. И крепко воняет падалью, словно прямо на столе сдохла крыса. За мутным оконным стеклом  как-то не привычно бело. Там, за окном,   кружатся  огромные, неправдоподобно большие снежинки.

 

- Снег, - Антошка улыбается, - надо же, снег!

 

- Слышь, Буханка, сгоняй за хавчиком. А то, понимаешь, друганы пришли, угостить товарищей надо.

 

Где-то за спиной Антошка слышит невнятные мужские голоса. Она  пытается сфокусировать глаза на склонившейся незнакомой роже.

 

- Ты кто? –  хрипло шепчет она.

 

- Во дает! – возмущается Синюшный. –  Может тебе еще паспорт показать?

 

Он снова грубо встряхивает Антошку.

 

- Не, не пойду, - отворачивается Антошка и в следующую секунду кубарем летит на пол, сброшенная с дивана сильной мужской рукой. Тычок такой мощный, что ее худенькое тельце пролетает по-над полом через всю комнату, она со всего маху врезается в ножку стола макушкой и тут же  получает болезненный пинок в живот. Ослепшая и оглохшая от нестерпимой боли, Антошка, хватает воздух раскрытым ртом,  ее мутит. Она пытается подняться на четвереньки, но сильный удар ногой отбрасывает ее, как тряпичную куклу к входной двери. Антошка  хочет спрятаться за обувной шкафчик, втискиваясь между ним и входной дверью, но безжалостные удары находят ее и там.

 

- Не надо! Пожалуйста, не надо, -  шепчет она разбитыми в кровь губами, - пожалуйста!

 

- Быстро умылась, тварь, и мухой в магазин, - слышит она  ненавистный голос своего мучителя.

 

Час спустя Антошка-Буханка с грязной тряпчаной сумкой бредет из магазина. В сумке бутылка дешевой водки,   кольцо ливерной колбасы и булка хлеба.  Запрокинув голову,   Антошка ловит прохладные снежинки  разбитыми горячими губами. Снежинки тают на лице, и Антошка блаженно жмурится. Ее ноги в потрескавшихся лаковых полусапожках замерзли,   истертое драповое пальтишко не согревает, но она не торопится домой.  На остановке  молоденькая женщина с нарядным малышом  ждут автобуса.  Мальчик в красном комбинезончике громко хохочет и бегает вокруг матери. Антошка  садится на лавочку, порывшись в сумке, достает кусок колбасы,  хлеб и задумчиво жует. Подумав, вытаскивает бутылку, сворачивает крышку и, запрокидывая голову, делает несколько жадных глотков. Горячее тепло разливается по телу, и Антошка, пьяненько улыбаясь, наблюдает за расшалившимся малышом. В затуманенном сознании мелькает мысль, что Синюшный теперь уж наверняка ее убьет. Мелькает и исчезает. Она допивает водку, не замечая  брезгливых взглядов собравшихся на остановке людей. Выцветшая  мохеровая шапка сползла на глаза, левый глаз совсем заплыл, под ним разлилась багровая опухоль, но Антошка не обращает внимания. Ей  весело. Она  сипло хохочет, размахивает куском колбасы,   притопывает ногами, пытаясь запеть:

 

-Антошка, Антошка. Готовь к обеду ложку! Тили-тили! Трали-вали!

 

- А ну пошла отсюда, пьянь подзаборная! – седой мужчина с  большим портфелем надвинулся на Антошку, вытесняя ее с остановки. – Не видишь, здесь дети!

 

- Не имеете права! Я женщина. Имею право, - язык у Антошки заплетается.

 

- Да какая ты женщина! Ты – грязь! – в голосе седого столько  брезгливого презрения, что Антошка вдруг, как подкошенная, падает на колени и начинает горько плакать навзрыд, подвывая и всхлипывая. Малыш в красном комбинезончике испуганно смотрит на нее, румяная мордаха кривится, сейчас и он заплачет. Антошка судорожно вздыхает, утирает слезы и улыбается малышу. «Тили-тили, трали-вали! « - бормочет она. С трудом поднимается, спотыкаясь, выходит на тротуар и бредет к дому, изредка судорожно всхлипывает, что-то бормочет, укоризненно качая растрепанной головой.  Забытая сумка и шапка лежат на скамейке.  У въезда во двор она видит Синюшного. Он, сгорбившись, курит, поглядывая в ее сторону.  Словно наткнувшись на преграду, Антошка топчется на месте, не решаясь подойти к Синюшному. Ледяной пронзительный ветер  продувает легкое пальтецо, и она мелко дрожит от холода. Хмель быстро выветривается. «Убьет ведь, ой, убьет», - думает она о себе, как о посторонней, с равнодушной отрешенностью и продолжает нерешительно топтаться на месте.  А может, обойдется?..

 

Когда неделю спустя санитары уложили в черный пластиковый пакет  распухшее почерневшее тело Антошки, вынесли его из квартиры и погрузили в грузовичок, пожилой участковый, закрывая нос платком, сердито морщась и встряхивая головой, сказал   перепуганным, охающим соседкам:

 

- Как жила, так и померла…

 

И это было единственное надгробное слово, сказанное над Антошкой. 

  

8 Сентября 2008 в 15:43

Про крокусы забудьте!

Итак, Минфин заявил на днях о неизбежном повышении пенсионного возраста.  Если сейчас вы  во всех отношениях приятная дама  сорока восьми лет или цветущий мужчина того же возраста и собираетесь выйти на пенсию в  2015 году, чтобы с наслаждением выращивать на своем огороде или балконе крокусы и фикусы -  расслабьтесь и забудьте. Про крокусы, а заодно и про  пенсию. А думайте о том, как вам  ухитриться   не помереть до  62, 5 лет.  Именно такой порог выхода на пенсию, как сообщила «Новая газета»,   планируют в Минфине установить и для женщин, и для мужчин.  Эти расчеты в недрах Министерства уже есть, и ждут своего часа.  Такая мера позволит государству значительно сэкономить на выплатах пенсий, потому что существенно вырастет доля людей, не доживших до пенсии,   и сократится  срок выплаты пенсий живым пенсионерам. А как же! Не всякая птица долетит до середины Днепра… Не каждый  россиянин дотянет до пенсии. Ибо по продолжительности жизни мы, россияне,   в длинном списке  благополучных и не очень благополучных стран болтаемся где-то между Гвинеей Папуа и Северной Кореей. В смысле, мало живем! Источники в Министерстве, пожелавшие остаться неизвестными, сообщили «Новой газете», что  светлая мысль  увеличить пенсионный возраст посетила министерские головы в тот момент, когда они ознакомились со статистикой. Оказывается, доля работающих пенсионеров в России составляет  35% от работающего населения.  Такого нет нигде в мире!  В  цивилизованных странах эта цифра колеблется от 10 до 12 процентов.  И какой вывод из этого делают  финансовые чиновники?  Вы угадали!  Раз  так много российских пенсионеров  продолжают работать, будучи на пенсии,   значит, есть еще порох в пороховницах, значит, смело можно увеличивать пенсионный возраст.  И почему-то ни в одну светлую министерскую голову не забрела простая, как  пятак, мысль: работают наши пенсионеры в таком  количестве потому, что  пенсии наши ничтожно малы и  прожить на них невозможно.  Кстати, маленькая пенсия – еще один действенный способ  сократить число получателей пенсии.  Так и хочется воскликнуть: уважаемый   министр господин Кудрин, а вы их дустом попробуйте!  Дустом!

 

28 Июля 2008 в 16:09

Вчера исполнилось ровно три года

 

По ночам наш старый дом тихонько поскрипывает полами, словно пытается мне что-то рассказать. Должно быть что-то важное. Далеко за полночь, когда засыпают все отчаянные водители ревущих автомобилей, а соседские собаки впадают в  чуткий сон, и пугливая тишина   выбирается из спящего сада,   дом  продолжает жить независимой от меня жизнью. Занавеску чуть колышет  слабый ночной ветерок, и лунная дорожка на полу причудливо меняет очертания. И кажется, что по комнате скользит чья-то тень. Поскрипывают половицы в коридоре и столовой, легкий шорох за стеной, как  шепот,   только вот слов, как ни стараюсь, не разобрать. Тоненько звякнула  гитарная струна. Гитара так и стоит за креслом, куда ты ее поставил. Ей тоже тоскливо, я думаю. И ночью она робко пробует свой  голос. Иногда я беру ее, тихо касаюсь струн, но в моих руках она молчит. Я не умею заставить ее петь. Она помнит твои руки, и не поет, а  только всхлипывает. Я бережно возвращаю ее на место. Я понимаю ее. Мне тоже тоскливо без твоих рук.

 

Громко тикает старый будильник на тумбочке, отсчитывая секунды и минуты без тебя. Сколько он их уже насчитал!  С каждым ударом маленьких молоточков ты все дальше от меня. Или я от тебя? «Я уплываю, и время несет меня с края на край. С берега к берегу, с отмели к отмели, Друг мой, прощай. Знаю когда-нибудь  с дальнего берега давнего прошлого, ветер вечерний ночной принесет тебе вздох от меня».  Я  пою шепотом. Даже не пою,   а проговариваю слова нашей любимой песни. Возможно, ты тоже подпеваешь мне, только я тебя не слышу. И  лишь старый дом грустно поскрипывает в ответ. Наверное, со стороны это выглядит странно: в темной комнате поздней ночью не то пою, не то скулю, как брошенная хозяином собака. Но некому смотреть на меня со стороны. В доме только я и моя горькая бессонница. «Ветер, ты старые ивы развей. Нет мне дороги в мой брошенный край. Если увидеть пытаешься издали, не разглядишь меня, Друг мой, прощай…»  Я и не пытаюсь разглядеть тебя. Тихо-тихо я повторяю твое имя. Я знаю, что тебя нет. Но что мне до этого знания!  Я зову тебя, и верю, что ты откликаешься из своего далекого - далека словами нашей песни: «В полночь забвенья на поздней окраине жизни моей. Ты погляди без отчаянья, Ты погляди без отчаянья…». Извини, дорогой, но без отчаяния не могу. Пока не могу. Поэтому пропусти этот куплет и, пожалуйста,   спой последний: «Это не сон. Это не сон. Это вся правда моя, это истина.   Смерть побеждающий вечный закон - это любовь моя. Это любовь моя. Это любовь моя». Я бормочу слова песни,   а в окна тихо заглядывает рассвет. Здравствуй, день. Здравствуй, грусть…

 

28 Июля 2008 в 15:42

Смысл жизни

  

Теплым летним вечером возвращаюсь с работы.  Цветы в палисадниках  буйствуют. Ирисы всех оттенков радуги,   пышные пионы радуют глаз. А это что такое? На травке у забора, свернувшись в клубок, как младенец в материнской утробе, лежит  мужичок. Подложив, сложенные ладошки под щеку, он то ли спит с открытыми глазами, то ли  глубоко задумался. Опухшее лицо  полыхает багровым цветом,   словно вся пьяная кровь собралась под этой небритой с трехдневной щетиной кожей.  Мимо его устремленных  в пространство глаз шаркают по пыльному тротуару чужие равнодушные ноги.  Никому нет до него дела. Никто не повернул головы, не остановился. Чуть брезгливо люди обходят лежащего и торопятся дальше. Остановиться – значит,   добавить чужие проблемы к грузу своих.  Никому не нужны чужие проблемы.  И люди бегут  мимо, словно спасаясь от прилипчивой заразы. Не проскочишь – заболеешь.  «Вот, паразит, опять нажрался!» -  рядом с отдыхающим под забором мужичком приостановилась пожилая женщина.  Должно быть, знакомая. Плюнула и пошла дальше. Паразит никак не реагирует на общественное мнение и продолжает царственно возлежать  на травке. Ему нет дела до бегущей мимо жизни.  Ему вообще ни до чего нет дела.  Где-то у него, наверное, есть дом и родные люди.  Но в этом состоянии алкогольной прострации он вряд ли помнит об их существовании.  В бедной пьяной его голове  раскручиваются  и завывают злобные вихри, планета  качается,   как  утлое суденышко в неистовый шторм,   того и гляди сорвется с якоря и исчезнет в черной бесконечности космоса.  Ему страшно, его мутит. Он  силится крикнуть,   позвать на помощь, но  опьяневший язык не повинуется ему и из распяленного в крике рта вырывается невнятное бу-бу-бу.  По небритым щекам катятся мутные слезы.   Облезлая дворняжка – хвостик колесом,   унылая мордочка -  деловито перебирает кривыми лапками. Тоже торопится.  Около  пьяного  страдальца притормаживает, настороженно его обнюхивает, хвостик  колечком неуверенно повиливает.  Что уж там  щелкнуло  в ее собачьей голове,   не знаю, но  псина  несколько раз облизнув  щетинистые мордасы  пьянчужки, укладывается рядом. Неужто отыскала своего обожаемого хозяина? И  теперь будет оберегать его,   выполняя свой извечный собачий долг, пока  ее  опухшее божество не придет в себя.  А может, они и незнакомы. Но как любой нормальной собаке, ей нужно, чтобы рядом был человек. Хозяин. Вот она и подобрала себе  завалявшегося бесхозного человека. И  ее собачья жизнь наконец-то обрела смысл.

 

16 Сентября 2007 в 21:46

И ты завидуешь собственной шляпе

 Я бы хотела написать про щемящую синь июльского моря, где выбеленный солнцем и водой песок  ловит пятки в свой горячий плен,   и неохотно отпускает на волю, чтобы тут же снова поймать, и ты не идешь,   а передвигаешься нервным скоком,   как спутанная лошадь или пьяный матрос. Солнце бьет по макушке суровым жарким кулаком,   и новую  соломенную шляпу  с идиотским бантом уносит порыв ветра, и она радостно качается на теплых волнах, чувствуя себя прекрасным парусником, а ты чертыхаешься и остро завидуешь собственной шляпе, и переступая через потные  тела, распластавшиеся на песке, как жареные сардельки на раскаленной сковородке, ты ищешь и находишь кусочек планеты, куда можно уместить и свое потное, уставшее от работы и невзгод тело. Ты втискиваешься в это голое пляжное братство,   «забиваешь» обретенное место под солнцем  старым зеленым полотенцем с нарисованным долларом. Доллар один, но зато большой. И ковыляешь к берегу, чувствуя, что еще одна, последняя секунда, и ты умрешь от жалости к себе и от любви к этой грязной, взболтанной сотнями ног воде, терпко воняющей йодом. И ты радостно бултыхаешься в этой мутной взвеси, а рядом плавает твоя размокшая шляпа, и уже не она, а ты сама и есть прекрасный парусник,   трансатлантический лайнер, и фыркающий дельфин в одном лице. Кто-то называет это морем, а ты называешь – счастьем.  Миллион тонн  горько-соленого счастья синего цвета.  Я бы хотела написать о верных друзьях. Очень верных и очень преданных, о тех, кто подставляет плечо, кто ближе самых близких родных, кто готов за тебя в хоть огонь, а ты – за него. И вот уже оба корчимся в огне,   и пламя рассыпается веселыми искрами,   и маленькие птички, пролетая над костром, сгорают на лету, не успевая понять, что же произошло, а вокруг стоят те, кому не повезло с друзьями. Им не за кого гореть, и некому гореть за них, и они завистливо бросают в костер чужой верности толстые поленья. Им грустно и обидно. Им не повезло с друзьями, и потому они живы. Потому что дружба, настоящая дружба – это всегда самосожжение на площади под улюлюканье равнодушной толпы. А иначе зачем дружить?  Я бы хотела написать о последнем куске хлеба. Самом последнем, который так страшно с кем-то делить,   даже с другом. Даже с братом. Потому  что хлеб  до обморока  вкусно пахнет, а ты не ел три дня,   и этот хлеб – самое  дорогое, что есть у тебя в жизни. И это даже уже не хлеб, а сама жизнь. И ты, вцепившись в эту засохшую краюху, плачешь от злости и ненависти к нему, к брату, потому что он голоден. И проклинаешь его, и осыпаешь ударами. И  хлеб становится горьким… Вот о чем бы я хотела написать, впрочем, об этом уже, кажется,   написано…