верба

Отправить ссылку другу

Делай, что должно, и будь, что будет.

Календарь

« Ноябрь 2014  
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

164 вопрос дня   168 вопрос дня   170 вопрос дня   174 вопрос дня   175 вопрос дня   181 вопрос дня   182 вопрос дня   186 вопрос дня   191 вопрос дня   195 вопрос дня   196 вопрос дня   197 вопрос дня   198 вопрос дня   204 вопрос дня   206 вопрос дня   209 вопрос дня   210 вопрос дня   221 вопрос дня   227 вопрос дня   231 вопрос дня   237 вопрос дня   238 вопрос дня   249 вопрос дня   267 вопрос дня   292 вопрос дня   312 вопрос дня   323 вопрос дня   361 вопрос дня   382 вопрос дня   460 вопрос дня   489 вопрос дня   492 вопрос дня   495 вопрос дня   500 вопрос дня   614 вопрос дня   769 вопрос дня   вера молитва чудо   весна   Весна надежда земля цветы красота   война   Высоцкий стихи   дружба   жена и любовница   женщина   жизнь   зима весна снег чудо   измена   интернет любовь жена   Ирония судьбы   кино   кошки   лето цветы красота   любовь   любовь и предательство   любовь песни шансон смерть   любовь семья муж жена предательство   любовь счастье охрененное   люди   люди звери человек общество тоска   мужчина   музыка   мыши люди война   общество   одиночество   одиночество женщина хрень какая-то   ОЛИГАРХИ   Оскар кино звезды Голливуд   отдых жизнь эх!   отношения   отношения любовь люди   память   песни шансон   праздник любовь грусть   природа жизнь люди и мыши   путешествие юмор блат очередь регистрация   работа   разве это жизнь?   ревность   родители дети любовь   родители дети любовь смерть   свой почерк   своочь   святотатство   святыня   семья   смерть   стихи поэт любовь   счастье красота и т.д.   тест   траур взрыв Тольятти   Тюльпаны   фальшивка   фигня   фИНАНСОВЫЙ КРИЗИС   Футбол победа   характер личность тест   человек   ЧИНОВНИКИ   юмор   ёклмн  

20 Сентября 2009 в 19:32

Веркина миссия

Дверь с треском распахнулась, саданула ручкой по стене, обвалив кусок побелки. Что-то загрохотало, зазвенело, должно быть, завалился шкаф с рабочей одеждой. Он перегораживал коридор на две половины. Первая, вроде парадного входа в хатку. Здесь лежал на полу вытертый коврик, стояла полочка для обуви. А вторую половину использовали как кладовую для хранения всяких ненужных вещей. Тут примостилось старое кресло с порванной обивкой, Раскорячился сколоченный наспех стеллаж для пустых банок, громоздились коробки, набитые вышедшим из моды тряпьем. Носить нельзя, а выбросить жалко. Каждый раз, возвращаясь домой в подпитии, Федор то дверцу у шкафа вывернет, то ручку с мясом вырвет. А теперь вот и вовсе завалил. Вера уронила нож, и он с тихим плеском утонул в кастрюльке с начищенной картошкой. Вытирая мокрые ладошки о фартук, она выглянула в коридорчик. Так и есть. Федор всем своим могучим телом навалился на злополучный шкаф, тот, не выдержав напора, рухнул на стеллаж с банками. Так они и лежали в коридорчике рядком: шкаф - на стеллаже, Федор – рядом. Кожаная куртка мужа покрылась подсохшей коркой грязи. Видно, по дороге домой Федор успел поваляться в луже. Мокрые полурасстегнутые брюки сползли, обнажив солидное брюшко. Вера молча перешагнула через распростертое тело мужа, закрыла входную дверь на замок. Взяла с кресла маленькую подушку-думку, подложила под голову мужа, погасила свет и вернулась на кухню.
 
За годы семейной жизни любовь Федора выпить как-то незаметно переросла в неуправляемую страсть. Вера сначала злилась, скандалила, потом только плакала, жалея себя, потом плакала, жалея Федора. Но жалеть мужа она начала не сразу. Как-то, когда казалось все – больше нет сил терпеть! - задумала Вера уходить от мужа. В тот день шла она мимо церкви и сама не поняла, зачем, но зашла. Словно сами ноги привели. В Бога-то она не то, чтобы верила, а так, как все. Яйца на Пасху красила, да если приснится отец или мать умершие, сходит на следующий день в церковь, поставит свечку. Вот и вся вера.
 
Батюшка слезный рассказ Веры выслушал и покачал головой:
 
- Беда у мужа. А ты его в беде оставить хочешь. Грех это. Твой муж – твой крест. Ты сейчас от своего креста избавиться хочешь, облегчение себе сделать. Но тогда твой крест понесут твои дети.
- Нет, у нас детей, батюшка! Бог не дал!
- А ты молись, дочь моя. По молитве твоей, по вере и воздастся.
Вера затуманившимися от слез глазами смотрела, пригорюнившись, на строгое юное лицо молоденького священника и думала: «Легко тебе говорить, а каково жить с пьяницей!» Но от мужа не ушла. А наоборот, как советовал батюшка, начала Федора жалеть. Запал ей все-таки в душу тот разговор, и глаза батюшки, строгие и участливые. Только поначалу не очень получалось жалеть, больше прибить хотелось. Но Вера старалась не замечать безобразий пьяного мужа, перестала ругать его, молча укладывала пьяного Федора спать, молча перестирывала замаранную одежду.
 
- Дура, ты Верка! Ой, дура! - возмущалась единственная Верина подружка Танька. - Ты же жизнь свою под ноги этому алкашу несчастному кладешь. Гони ты его в шею! Ты еще молодая, замуж выйдешь, родишь.
- А Федора куда девать? Он же совсем сопьется без меня. Погибнет.
- Вот дура! Блаженная! - сердилась Танька и уходила, хлопнув дверью.
А Вера купила в церковной лавке икону Божьей Матери «Неупиваемая чаша» и поставила на книжную полочку за стекло. Сейчас, она зашла в комнату, где стояла икона, прислонилась пылающим лбом к прохладному стеклу и заплакала.
 
- Не могу больше! Сил моих нет! Ну, нету моченьки терпеть! Уйду! Зачем я живу с ним? Зачем я вообще живу? Забери ты меня, не могу я больше! Не могу! - Вера уже кричала в голос. Слезы застилали глаза, солоноватым ручейком затекали в рот. Она судорожно сглатывала их, а они все бежали и бежали, словно все горе ее, накопившееся в душе, прорвалось, как река через плотину, чтобы враз излиться горючими слезами.
Печальное лицо Богоматери оказалось совсем близко. Ее воздетые к небу руки выражали безутешную скорбь. Сквозь затуманившееся стекло Вера видела большие тоскующие глаза девы Марии, жалеющие ее, Веру. И показалось вдруг ей: слезинка скатилась по смуглой щеке Богородицы. Вера сильно зажмурилась, поморгала и приблизила к иконе испуганные глаза. Ну, да! Вот она, слезка! Живая! Дрожащими непослушными руками Вера отодвинула стекло и замерла, пристально вглядываясь в лицо Богоматери. И вдруг совершенно неожиданно для себя легко коснулась губами ее щеки, там, где остался влажный след слезы. Губы ощутили тепло и персиковую бархатистость лика. Почудилось? Живая? Да нет! Не может быть!
 
Утеревшись фартуком, Вера пошмыгала носом, успокаиваясь. На икону она старалась не смотреть. Ее смущал и волновал пристальный взгляд Богородицы. Собравшись духом, Вера осторожно достала икону из-за стекла, машинально ладошкой смахнула пылинки, прижала Богородицу к груди, как ребенка, и побрела в спальню.
- Надо же! Заплакала! - шептала она смущенно, неловко поглаживая икону, - Пожалела меня! Надо же!
Вера, не раздеваясь, прилегла на кровать, по-прежнему прижимая икону к груди. Она держала ее так, как все матери мира держат своих первенцев. Бережно. Она поглаживала ее, нежно касаясь ладошкой картонной изнанки лика. Так мать гладит головенку приникшего к ней ребенка.
- Ты не плачь! - приговаривала она. - Не расстраивайся! Подумаешь! Муж пьяный домой пришел! В первый раз что ли! Я сильная. Я выдержу. Только ты не плачь. Ладно? Я не стОю твоих слез. Кто я такая? Так! Пустышка! Травинка сорная. Так хотела ребеночка. И Федя хотел! Не получилось. Он, может, и пьет потому. Ой, только ты не подумай! Я не упрекаю тебя!
 
Вера отняла икону от груди и испуганно посмотрела на Богородицу. Вздохнула горестно.
- Как же у тебя сердца-то на всех хватает? На всех, на нас. Ой-ой! Ты прости меня! Но вот у тебя есть Сын. Ты знаешь, что это такое, когда есть сын. А я? А я не знаю. Разве ж это правильно? Вот скажи, что мне делать?
Вера с надеждой вгляделась в лицо Богоматери, словно тут же рассчитывая услышать от нее ответ.
- Молчишь...
Она снова прижала икону к груди.
- Вон, счастье мое в коридоре валяется. Пьяное. Батюшка сказал: мой крест. Да я не отказываюсь. Только мне бы понять, чем я провинилась, что такой крест у меня? Я бы исправилась. Правда! Батюшка говорит: жалеть надо. А где же силы взять для жалости? Тут на днях по телевизору показывали детишек бездомных, ну, сироток. У одного пацанчика такие глазенки! Грустные! Прямо запали мне в душу! Вот все во мне перевернули! Слушай, а может, нам ребеночка взять? Ну, пацаненка этого, что в телевизоре был? А? Что скажешь? Может, и Федя пить бросит. Он ведь по молодости знаешь какой был! Ласковый! Добрый! А батюшка говорил, если Господь не дал мне своего ребеночка, значит, надеется, что я сиротке мамой стану. Мол, у бездетных на земле это... как же это слово он назвал?.. забыла я... А! Вспомнила! Миссия! Сироток согревать. Видишь как! Надеется на меня Господь! Может, и в самом деле сиротку взять? Я бы любила его...
 
Вера еще долго шептала, рассказывала, то поглаживая икону, то с надеждою вглядываясь в лицо Богоматери. Она и не заметила, как уснула. И во сне лицо ее, тронутое легкой улыбкой, казалось молодым и счастливым.
 
Она проснулась ранним утром от стука молотка. Значит, Федор уже проспался и делом занялся. Вера улыбнулась, давно она не просыпалась в таком хорошем настроении. И Богоматерь этим замечательным утром смотрела на Веру спокойным мудрым взглядом. Ее воздетые руки, словно благодарили небеса. И Младенец Спаситель улыбался Вере. Быстро поставив икону на место, она перекрестилась и утвердительно кивнула, мол, не волнуйтесь, все путем. Все еще улыбаясь, она выглянула в коридор. Мрачный небритый Федор ремонтировал шкаф. Он хмуро взглянул на жену:
- Ты чего это с иконой легла? Помирать что ль собралась? Ты мне это брось! Чего улыбаешься-то?
Вера подошла к мужу, погладила взлохмаченные редеющие на макушке волосы:
- Федь, а давай ребеночка возьмем из детдома? А?
- Да, делай что хочешь! - сердито отмахнулся муж и отвернулся, но Вера успела заметить, как легкая улыбка тронула его губы.

Категория записи: Любовь и отношения

22 Апреля 2008 в 17:20

ДРЯНЬ

- Солнышко, ты погладила мою рубашку? – Голос мужа с легкой хрипотцой. По молодости, когда Игорь только ухаживал за Светланой, эта легкая хрипотца сводила ее с ума и очень возбуждала. Светлана последний раз провела утюгом по воротничку, выдернула вилку из розетки и, распялив отглаженную рубашку на растопыренных пальцах, поднесла ее мужу. Насвистывая бодрый марш, Игорь стоял у зеркала в спальне, легонько похлопывая себя по свежевыбритым щекам ладонями, смоченными дорогой туалетной водой.

 

Повернувшись к жене всем корпусом, он кончиками пальцев взял рубашку и внимательно ее осмотрел. Светлана внутренне напряглась. Она не поднимала глаз, так и стояла, уткнувшись взглядом в пол. Руки нервно теребили пуговку халатика. Светлана не смотрела на мужа, боялась увидеть на его оплывшем лице недовольство. Она слишком хорошо знала, что за этим последует.

 

- Ну вот, на этот раз все в порядке, - промурлыкал Игорь. Светлана перевела дух. Пронесло!

 

- А это что? В мягком голосе мужа появились скрипучие пронзительные нотки.

 

- Где? – испуганно всполошилась Светлана.

 

- Это что, я спрашиваю? – Металл в голосе Игоря наливался пудовой тяжестью.

 

- Вот это пятнышко откуда?

 

- Да нет никакого пятнышка, это пушинка. Пушинка! Вот, сейчас я ее уберу!

 

Светлана пытается забрать рубашку у мужа, но Игорь отступает на шаг и, скомкав рубашку, гневно швыряет ее в лицо жене.

 

- Никчемная дрянь! Даже рубашку выстирать не можешь! Да на что ты вообще годишься?

 

Светлана, подхватив рубашку, стоит перед мужем, как провинившаяся школьница перед строгим педагогом. Она еле сдерживает слезы, но возражать не смеет.

 

_Дрянь, дрянь, дрянь!

 

Словно смакуя оскорбительное словцо, Игорь с мстительным удовольствием повторяет его.

 

Коротко взглянув на часы, обхватившие толстое запястье в курчавых рыжих волосиках золотым браслетом, Игорь укоризненно качает головой. Мол, как же хватает совести у некоторых несознательных граждан так огорчать человека. Он размеренным тоном произносит речь, суть которой сводится к тому, что Светлана – совершает страшный грех, не выполняя надлежащим образом свои обязанности. Что она должна ежечасно, ежеминутно благодарить судьбу за то, что он, Игорь, до сих пор не бросил ее, а наоборот положил все силы на воспитание из нее образцовой жены. И сейчас он просто выполняет свой долг, долг мужа и гражданина. Завершив речь, Игорь делает короткий шажок к Светлане и деловито бьет ее кулаком в лицо. Раз и другой. Из разбитого носа капает кровь, заливая руки Светланы. На рубашке, забракованной мужем, расцветают причудливые алые цветы.

 

- Ну вот, рубашку испортила, дрянь. Пойди умойся!

 

Светлана послушно устремляется в ванную. Она прикрывает распухшее лицо, шмыгает носом, сглатывая соленую кровь вперемешку со слезами. Надо быстро остановить кровь и успеть погладить мужу другую рубашку.

 

Игорь уже успокоился. На кухне витает аромат свежесваренного кофе, что-то мирно бормочет радио, муж, словно ничего и не случилось, аппетитно причмокивает, поедает яичницу с помидорами. На жену, робко остановившуюся в дверях с новой рубашкой, он взглядывает с веселым изумлением:

 

- Ну, ты чего насупилась? Не выспалась что ли?

Игорь улыбается, приглашая жену оценить шутку и его доброе к ней, провинившейся, отношение. Мол, видишь, негодница, я тебя простил. И Светлана робко улыбается разбитыми губами, показывая, что шутку она оценила. Рада, что гроза миновала, что муж и повелитель больше не сердится.

 

Проводив, наконец, мужа на работу, она облегчено вздыхает, механически убирает посуду со стола, проверив не осталось ли крошек, тщательно перемывает тарелки, вытирая их до блеска белоснежным вафельным полотенцем. Утро катится своим чередом. Проснувшемуся сынишке она объясняет, что ударилась об дверь. Еще не совсем проснувшийся ребенок обхватывает Светлану теплыми ручонками и, прикоснувшись пальчиком к разбитой губе, шепчет:

 

- Вава. Тебе больно?

 

Светлана молча кивает, а малыш, выбравшись из кроватки, неуклюже шлепает к двери и с размаху бьет ее, приговаривая:

 

- Вот тебе! Вот тебе!

 

Он оборачивается к матери, победно улыбаясь: наказал мамину обидчицу.

 

День проходит в хлопотах и заботах. К шести часам у Светланы все готово: обед томится на плите, дожидаясь хозяина. Суп не горячий, не холодный подогрет в меру, стол накрыт, крахмальная скатерть, хрустальная салатница, столовое серебро, натертое до блеска. Отстиранная от крови рубашка, выглаженная, висит в шкафу на плечиках. Все в полном порядке. Светлана аккуратно причесанная в чистом халатике, наготове. Она прислушивается к тяжелым шагам мужа за дверью и с тоскою думает о том, какая долгая семейная жизнь предстоит ей. Долгая, долгая…

 

30 Марта 2008 в 22:49

Для Анечки Сотенная... с фигой

 

Анечка, улыбнись!Специально для тебя, чтобы улыбнуть тебя, я нашал этот свой старый рассазик 

Вы когда-нибудь покупали себе изумрудное ожерелье? Нет? А я покупала. Во сне. Такое, знаете, все сплошь зелененькое.Сон был цветной, и я хорошо помню, как продавец достал его с витрины. Изумрудов живьем я не видела, поэтому в моем сне они были похожи на бутылочные осколки. И такие же острые. И очень это ожерелье напоминало домашний массажер из пластмассовых колючек. Ложишься на него и лежишь, как Рахметов, на гвоздях. Как? Вы и Рахметова не знате? Из романа Чернышевского "Что делать". Не помните, да? Ну там главная героиня Вера Павловна тоже сны видела. И тоже про счастливую жизнь. Только ей счастливая жизнь представлялась в виде швейной мастерской, а мне в виде ожерелья. Лучше бы я его не надевалаи в зеркало на себя не смотрела, потому что именно с этого сна начались мои неприятности. Оказывается, видеть себя в изумрудном ожерелье  - к финансовым затруднениям. Это я в соннике вычитала. Настроение у меня, конечно, сразу испортилось.Но потом я пораскинула мозгами и поняла, что расстраиваться нечего, ко мне это не относится. Сами посудите: для того, чтоб на тебя свалились финансовые затруднения, надо сначала этими финансами обзавестись. У меня же в наличии - одна зарплата, которую даже при самом буйном воображении финансами никак не назовешь. И тут как раз случилась зарплата. Именно случилась. До этого нам ее три месяца не платили, а потом раз -и выдали. Но за один месяц. Разложив зарплату по конвертам: на коммуналку - 500, на питание - 1000, на отпуск в следующем году- 100, на общее развитие (книги, газеты, маленькие радости в виде мороженого) - 50 рублей  -  я глубоко задумалась. От мороженого можно в этом месяце отказаться, до отпуска еще далеко, и если сэкономить немножко на питании - вот и повод сесть на диету! -  можно купить недорогие босоножки.И в воскресенье, уложив заветные триста рублей в кошелек, я поехала на оптовую барахолку. 

День выдался жарким до одурения. Потный, ошалевший от жары народ, медленно переползал от палатки к палатке. Я тащилась вслед за всеми, судорожно прижимая к груди сумку с заветными тремя сотнями.  И как-то незаметно меня вынесло в дорогие ряды.И все! Жары я уже не замечала. Про босоножки забыла. Упиваясь зрелищем шикарных туалетов, я подолгу прилипала к прилавку, прикидывая, подойдет мне та или иная вещица или нет.Мысленно я перемерила все. Все! И выбрала, в мыслях, конечно, розовую козликовую шубку, фетровую шляпуа-ля Боярский, но только не черную, а нежного цыплячьего цвета и супер-туфельки: шпилька-гвоздик, тонкий и острый носик, цвет- розовый далматинец. Просто обалдеть! Хоть езжай в Париж!Прямо с рынка! На Елисейские поля! Денег на все это великолепие у меня конечно не было, но как говаривал мой бывший муж, в мечтах себе никогда ни в чем не отказывай. Ну я и развернулась! К козликовой шубке надо было "прикупить" сумочку.Женщина без элегантной сумочки выглядит голой, даже если на ней дорогая шуба. Тем более в Париже!После долгих размышлений и консультаций с продавцом я остановила свой выбор на маленькой изящной штучке из крашеного в лимонный цвет искусственного крокодила, стоимостью в пять моих зарплат.Мысленно приложив сумочку к шляпе Боярского, я осталась довольна. Осталсь сущая мелочь - перчатки и помада. Проблуждав еще два часа, я отыскала наконец стильные перчатки цвета чайной розы и почувствовала, что страшно проголодалась. К розовой шубе несомненно очень шел бутерброд с красной икрой, но, вовремя спохватившись, я решила ограничиться сосиской в кетчупе. 

Над харчевней витали умопомрачительные ароматы, сосиска истекала кетчупом, я - слюной. Не утерпев, я откусила смачный кусок хот-дога, заторопилась достать кошелек. И вдруг сумка, МОЯ сумка( не желтый крокодил, а турецкий заменитель) буквально развалилась в руках, обнажив потертое нутро. Наверное, со стороны я смотрелась смешно: стоит остолбенелая тетенька, разинув рот с недожеванной сосиской, упершись взглядом в совершенно пустую сумку. Но мне было не до смеха. Все: кошелек, носовой платок и даже расческа - все исчезло. Словно испарилось. Осталась потертая сумка с огромной дыркой, проделанной чем-то острым. Из оцепенения меня вывела продавщица: 

-  Дама, вы будете платить?! Платить мне было нечем, о чем я и сообщила продавщице.

Та окрысилась: 

- Да ты уже пятая за сегодняшний день! - заорала она истошно. -Вы что сговорились что ли?! Я вам что? МЧС?! Бесплатно кормить!И ты посмотри, какая наглая! Не заплатила, а уже полбутерброда сожрала! 

- Меня ограбили, у меня украли кошелек, вот, посмотрите -пробормотала я, чувствуя, как полыхают от стыда щеки, а на глаза наворачиваются предательские слезы, - посмотрите, сумка... 

- Да что ты мне тычешь свою сумку! - окончательно рассвирепела продавщица. - Может, ты сама ее располосовала, аферистка, а теперь промышляешь, ходишь по рынку и жрешь бесплатно! 

- Да вы что? - от обиды я даже начала заикаться. -Как вы смеете! 

Вокруг уже столпились любопытные и с наслаждением наблюдали за развитием конфликта. Мнения зрителей разделились. Одни поддерживали продавщицу, другие держали нейтралитет. 

- Вот щас милиционера позову, - орала продавщица, - пусть он с тобой разбирается. А мне моей зарплаты не хватит всех аферистов сосисками кормить. 

О том, что пропали деньги, а значит, и новые босоножки, я уже не думала. Грубая действительность жестоко вмешалась в мои мечты. Попробовал бы кто-нибудь в Париже обозвать даму в розовом козлике аферисткой!  За жалкие десять рублей. Она, эта сосиска, больше и не стоит. Мне было больно. Мне было стыдно за продавщицу, за глазевших на меня людей. В первом ряду любопытствующих стоял прилично одетый симпатичный мужчина и, как мне казалось, с презрением смотрел на меня. Это было невыносимо. Как вдруг мужчина шагнул к продавщице и негромко, но внушительно сказал: 

- Кончай орать! Сколько стоит твоя хавка? Держи!Сдачи не надо! - он бросил на прилавок сотенную. 

Меня бросило в жар от восхищения и благодарности. Я готова была кинуться на шею своему спасителю. Боже мой!Есть, есть еще благородные люди! Как красиво он это сказал! А как красиво осадил эту хамку: сдачи не надо! Вот это настоящий мужчина. Рыцарь! Надо поблагодарить человека. Но я не могла поднять глаз на своего спасителя. И стояла молча, как идиотка, упершись взглядом в сотенную купюру, словно больше и смотреть было некуда. Что-то в этой сотенной показалось мне не так.Горячий туман рассеялся, и я уже заинтересованно вгляделасьв купюру. Первая мысль: "Этого не может быть!" Я даже зажмурилась и потрясла головой. Но на прилавке, как лежала, так и продолжала лежать все та же сотенная. Вчера вечером, перекладывая деньги из конверта в конверт, подсчитывая свой нищенский бюджет, грустно размышляя о скудном своем существовании, я машинально нарисовала на сотенной купюре фигу. Ну, это у меня фенька такая - фиги рисовать. Кто - цветочки рисует, кто - треугольники, а я - фиги.Я как раз тогда думала про зимние сапоги, которые совсем потеряли товарный вид, потому что четвертый сезон служат верой и правдой, а рука сама собой пририсовывала фигу греческому богу, который по нашей сотенной на четверке лошадей мчится. И вот эта самая сотня с фигой! Моя сотня! С моей фигой! Из моего, блин, кошелька лежала на прилавке! Оказывается, вот кто меня пожалел! Ворюга! Легко ж ему разбрасываться моими деньгами:сдачи не надо! Вот подлец! Вот мерзавец! Сейчас я тебя поблагодарю! 

- Ах, ты гад! - завопила я, чувствуя, как бешеная волна злости захлестывает меня. - Сдачи ему не надо! 

Зрители, рассиропившиеся всеми своими чувствами, умиленные благородством прекрасного незнакомца, онемели. 

- Тю, чокнутая! - ахнула продавщица, роняя деньги. - Рехнулась что ли от радости? Нет чтоб поблагодарить человека... 

- Это мои деньги! - гневно рявкнула я. 

- Спокойно, граждане, - улыбнулся "спаситель" и пожал плечами, -женщина не в себе... 

И он как-то тихо растворился в толпе. Весь из себя благородный, просто народный герой. А я осталась. И все смотрели на меня так, как будто это я ограбила нищего. Всей кожей и пятками я чувствовала презрение людей.  Надо было объясниться. 

- Понимаете, это я нарисовала фигу. Я! 

- Точно чокнутая, - подтвердил кто-то, и все сразу потеряли комне интерес. Толпа рассосалась. Я стояла у харчевни, прижимая к груди изуродованную сумку и не знала, что мне делать. 

- Ну иди, иди, чего стала-то? - ласково-напряженным голосом, каким разговаривают с дебилами, сказала продавщица.- Забирай свою сосиску и ступай. 

Я послушно взяла недоеденный бутерброд и, зажав его в руке, побрела куда глаза глядят. Я шла и думала, что никогда мне не гулять в розовой шубе по Парижу. Что в сорок лет у меня смешная зарплата, облезлые босоножки и муж, который меня бросил. И впереди у меня одинокие дни и еще более одинокие ночи. А еще я думала о том, что писатель Чернышевский был прав: надо спать на гвоздях, чтобы видеть нормальные сны про швейные мастерские, а не про дурацкие изумруды.