верба

Отправить ссылку другу

Делай, что должно, и будь, что будет.

Теги

164 вопрос дня   168 вопрос дня   170 вопрос дня   174 вопрос дня   175 вопрос дня   181 вопрос дня   182 вопрос дня   186 вопрос дня   191 вопрос дня   195 вопрос дня   196 вопрос дня   197 вопрос дня   198 вопрос дня   204 вопрос дня   206 вопрос дня   209 вопрос дня   210 вопрос дня   221 вопрос дня   227 вопрос дня   231 вопрос дня   237 вопрос дня   238 вопрос дня   249 вопрос дня   267 вопрос дня   292 вопрос дня   312 вопрос дня   323 вопрос дня   361 вопрос дня   382 вопрос дня   460 вопрос дня   489 вопрос дня   492 вопрос дня   495 вопрос дня   500 вопрос дня   614 вопрос дня   769 вопрос дня   вера молитва чудо   весна   Весна надежда земля цветы красота   война   Высоцкий стихи   дружба   жена и любовница   женщина   жизнь   зима весна снег чудо   измена   интернет любовь жена   Ирония судьбы   кино   кошки   лето цветы красота   любовь   любовь и предательство   любовь песни шансон смерть   любовь семья муж жена предательство   любовь счастье охрененное   люди   люди звери человек общество тоска   мужчина   музыка   мыши люди война   общество   одиночество   одиночество женщина хрень какая-то   ОЛИГАРХИ   Оскар кино звезды Голливуд   отдых жизнь эх!   отношения   отношения любовь люди   память   песни шансон   праздник любовь грусть   природа жизнь люди и мыши   путешествие юмор блат очередь регистрация   работа   разве это жизнь?   ревность   родители дети любовь   родители дети любовь смерть   свой почерк   своочь   святотатство   святыня   семья   смерть   стихи поэт любовь   счастье красота и т.д.   тест   траур взрыв Тольятти   Тюльпаны   фальшивка   фигня   фИНАНСОВЫЙ КРИЗИС   Футбол победа   характер личность тест   человек   ЧИНОВНИКИ   юмор   ёклмн  

200720082009201020112014 (10)
ЯнварьФевральМартАпрельМайИюньИюльАвгустСентябрьОктябрьНоябрьДекабрь

13 Ноября 2014 в 23:56

Мамина песня

ОТРЫВОК ИЗ ПОВЕСТИ "ЖУРАВЛИНЫЙ ОСТРОВ"


Я никогда не говорила родителям, что люблю их.  Как-то не принято было в нашей семье открыто проявлять свои чувства, тем более облекать их в слова.  Эта сдержанность, как мне кажется теперь,   шла от мамы. От ее трепетного  и бережного отношения к слову.  Однажды  легковесное слово  обожгло  ее. Опыт оказался мучительным. С тех пор мама не бросала слов впустую, и не позволяла этого никому.  Она была  ярким солнцем нашей  маленькой семейной галактики. Она была красивой женщиной. Насмешливые зеленые глаза, тонкие черты лица, статная фигура. Отец  не просто любил, он   боготворил ее.   И если бы она  велела ему онеметь, он бы онемел, лишь бы остаться рядом. И только когда мои родители  состарились, а  мы с сестрой стали совсем взрослыми и самостоятельными, мы перестали сдерживать свои чувства.  Долгая разлука – мы жили в разных государствах, встречались редко -  способствовала  тому. Теперь мы слишком дорожили друг другом, чтобы не доверять словам.  

Как-то мама позвонила расстроенная: отец хандрит, неважно себя чувствует.  Сердце у меня разрывалось  от  тоски по родителям, по дому.  Но я не могла приехать. Лихие девяностые, хроническое безденежье, работа,   маленький ребенок. Все это казалось непреодолимым  препятствием.  А через несколько лет, когда пришлось  срочно лететь  хоронить маму, нашлись и деньги, и ребенка пристроила, и с работы отпросилась. Только кому уже это было нужно?  

Но тогда мамин звонок разбередил мне душу, а мама, прощаясь, как обычно пожелала: «Береги себя,   детка!» И, помолчав,   неожиданно добавила: «Я люблю тебя».  И сорокалетняя детка  чуть не выронила телефонную трубку. Знала ли мама, что я  запомню и этот осенний день, и наш разговор почти дословно?  И  щенячью радость, охватившую меня от этих слов, только потому, что услышала  их, тоже запомню. Как мне, оказывается,   не хватало именно этого ее «люблю», произнесенного вслух. Теперь, на склоне лет, я понимаю, какая  мощная защитная сила заключена в этих простых словах, но только если говорят их от сердца.  Как и в сказке, сезам открывает дверь  к сокровищам, но только тем, кто знает волшебное слово. Теперь, на склоне лет, я понимаю, что слова любви обязательно надо говорить, если ты действительно любишь. И не стесняться, и не уверять себя, что и так все понятно, и не жалеть, не беречь их до лучших времен. Наступят лучшие времена или нет, не знаю, а вот время, когда эти слова просто некому будет сказать,   придет.  И ты, как остров,   застынешь в молчании своего одиночества, равнодушно отмечая, как с каждым днем все дальше и дальше от тебя берег материка.  То ли ты уплываешь, сорвавшись с якоря, то ли одиночество затягивает, поглощает тебя, как омут. 


Время уже безжалостно отсчитывало  последние месяцы и дни маминой жизни, но я-то этого не знала.  Она никогда не жаловалась на здоровье,   терпеть не могла разговоры о болячках, а ее звучный  смеющийся  голос в телефонной трубке создавал иллюзию  молодости, и я забывала про ее возраст.    Накануне моего дня рождения мама позвонила и попросила  найти и обязательно послушать песню группы «Фристайл»  «С днем рожденья, мама!»  Я пообещала, но как-то без должного внимания.  Мама, видно, почувствовала мою невнимательность, и снова настойчиво попросила найти песню и внимательно послушать припев. «Ты вместо слова «мама» вставь слово «дочка», - наставляла меня мама своим размеренным учительским голосом, -  и  поймешь, что я хотела тебе сказать».  Я усмехнулась мысленно, но пообещала исполнить ее просьбу. И конечно забыла. Суета.  

Недели через две мама спросила, слушала ли я песню. Захваченная врасплох, я неумело соврала. Мама  мудро промолчала и как-то очень быстро распрощалась со мной. А у меня остался горький осадок от ее хоть и невысказанной обиды, от моего  глупого вранья. И всего-то надо было зайти в магазин и купить кассету, но все как-то руки не доходили. Всегда находились какие-то более важные, чем мама, дела.  Песню я так и не послушала. 

Где-то в это же время мама попросила прислать фотографии внука.  Соскучилась и очень уж хотелось ей посмотреть, каким он стал с тех пор, как они виделись в последний раз. Я решила, что обязательно нужна семейная фотография, где мы втроем: я, муж и сын. Порадуем родителей нашими счастливыми физиономиями.  Пока собрались сфотографироваться, пока фотографии  отпечатали… А потом надо было еще идти на почту отсылать, а времени как всегда не хватало.  Я обещала себе: «Завтра!». Но проходило очередное завтра, фотографии так и продолжали лежать на рабочем столе.

 Как-то под вечер позвонила мама и между прочим спросила, выслала ли я фотографии. Я горячо заверила ее, что  завтра обязательно отошлю. Мама тяжело вздохнула и  как-то обреченно  сказала: «Видно, не дождусь я…»  Меня  обожгло стыдом. И я дала себе самую страшную клятву завтра  же утром отослать фотографии.  

Утром позвонил отец, совершенно убитым голосом сообщил,   что маму положили в больницу, ночью ей стало плохо. Лучше бы мне приехать.  Чувство надвигающейся беды и моей огромной вины перед мамой оглушили меня. Я ринулась занимать деньги, потом - за билетами на самолет. И пока я суетилась, собирала вещи,   инструктировала мужа и сына, одна  мысль растерянно  билась в моей отупевшей  от горя голове: «Только б успеть! Господи, дай мне успеть!  Повиниться, показать эти чертовы фотографии. Пусть она меня простит, Господи!». Мне казалось, что все каким-то невероятным образом наладится, как только мама простит меня. Она поправится, только бы мне приехать. Только бы мне успеть - и все образуется!  Так не должно быть, не может, чтобы она ушла, а я осталась С ЭТИМ жить.  

Вечером, когда я уже сидела на чемодане, ждала машину  ехать в аэропорт, снова позвонил папа. И еще ничего не услышав, я уже поняла,   что мамы больше нет.  Не успела я…

Сколько себя помню, куда бы меня ни заносила судьба, домой летела окрыленная,   радостно предвкушая встречу.  И само ожидание этой встречи становилось праздником. Впервые дорога домой  оказалась такой мучительной.  В доме везде была мама. Ее книга на тумбочке у кровати. Ее халатик на двери. Еле слышимый запах  ее духов. Я,   как раненое животное,   бесцельно кружила  по комнатам, выхватывая взглядом памятные безделушки в стенке, альбомы, фотографии и картины.  История появления каждой из них была мне хорошо известна.  Это были не просто вещи, это были  приметы  любимого дома.  Я надолго застывала у окна, уставившись невидящим взглядом в его чернильную темноту.  Я  не просто вспоминала.  Я прощалась с тем счастливым домом,   которого у меня больше не будет. Никогда.

Гроб с маминым телом привезли под вечер следующего дня. Ей  тоже  предстояло прощание с домом. Последняя ночь. Ближе к полуночи разошлись друзья и соседи, отец, словно окаменевший в своем горе, прилег отдохнуть.  Мы остались с мамой вдвоем.  Я молчала, понурившись. Все слезы уже были выплаканы. И теперь мне предстояло сделать  последнее, вернуть  долг. Пусть так, пусть с непростительным опозданием, но я должна была это сделать.  Я ведь обещала.  Я  достала из сумочки злополучные фотографии, положила их на застывшие мамины руки. Наше счастливое семейство бодро улыбалось в объектив. 

- Прости меня, мама. Прости! – бормотала я, не поднимая глаз. Я просила прощение за эти опоздавшие улыбки, за свою  бессовестность.

Пройдет несколько лет. Я похороню сестру и отца и приеду продавать квартиру.  Теперь это была только квартира, только квадратные метры жилплощади. Эти стены и потолки перестали быть домом, с тех пор, как из жизни ушли дорогие мне люди, которые  здесь жили. Они ушли и забрали с собой что-то невидимое глазами, но ощущаемое сердцем.  Наверное,   у нашего дома тоже была душа. Иначе и не могло быть. Мы слишком любили друг друга, и эта любовь не могла  просто так, бесследно, растворяться в пространстве.  Дом впитывал нашу любовь, как сухая земля впитывает воду. А потом источник иссяк. Еще какое-то время дом хранил тепло умерших людей,   выстывал  постепенно,   а потом умер, как умирают люди.  И когда я через год вернулась,   это была уже только  жилплощадь. 

На подоконнике маминой спальни все еще стоял старенький «Панасоник», мама любила перед сном слушать радио и свои любимые кассеты. Повинуясь какому-то неясному чувству, я  нажала кнопку. Я уже знала, что  услышу. И все же, когда зазвучали аккорды и первые слова песни, я испытала настоящий шок.  Через годы и горькие утраты, через мои слезы, и нестерпимое, обжигающее чувство вины я  опять услышала мамин голос: «Ты обязательно послушай эту песню…»  И вот в пустом  мертвом доме, где не осталось никого, я слушала мамину песню, как привет из времени, когда все мы были еще живы и счастливы.

Купить тебе букет
Я не забыла, нет,
Особый день я в сердце берегу.
Жаль, в день рожденья твой,
От дома далеко,
Тебя поцеловать я не могу!

Передо мной - портрет:
Твои семнадцать лет,
Счастливые, наивные глаза!
Уж ты взрослее той,
Что на портрете том...
Сегодня я тебе хочу сказать:

Пусть года, как вода -
Не порвется никогда
Нас связавшая прозрачная нить!
С днем рожденья тебя,
Дочка милая моя!
Пусть тебя твой добрый ангел хранит!
 

Категория записи: Искусство и культура

8 Ноября 2014 в 17:52

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q

8 Ноября 2014 в 17:52

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q

8 Ноября 2014 в 17:51

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q

8 Ноября 2014 в 17:51

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q

8 Ноября 2014 в 17:47

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q

20 Января 2014 в 16:36

Вот возьму и приснюсь!

 Труба в ванной опять подвела меня. Я уже заметила: трубы меня не любят. В моем присутствии они норовят протечь, лопнуть. Одна даже  плевалась кипятком. Но дворник Фидель, которого все во дворе за глаза называли кубинцем,   вовремя ее обезопасил. Кубинец -  улыбчивый рыжий толстяк, глазки щелочки - на самом деле уродился чистокровным татарином, прижился в нашем дворе давно и даже стал любимцем всех окрестных старушек и одиноких женщин. Таких, как я. Он мог починить все! Начиная от стиральной машины с крутой электроникой, заканчивая подтекающим краном. И денег за ремонт не брал! Но охотно принимал угощение.  Что не съедал сам, относил дворовым собакам Потьке и Мотьке. А к его истовой набожности все привыкли, и уже не удивлялись, если вдруг в разгар работы Фидель  откладывал фен или очередную мясорубку в сторону,   снимал бархатную зеленую жилетку, аккуратно раскладывал ее на полу, опускался на колени и начинал молиться. И ничто не могло его отвлечь от общения со своим Богом. Ни гром, ни молния, ни участковый. 

На мое счастье труба взбесилась, когда Фидель уже  совершил намаз, поэтому на мои вопли  с балкона о помощи  Фидель отозвался сразу. Хватаясь за сердце, он вскарабкался   на четвертый этаж на счет три. И долго потом не мог отдышаться. Еще потом он лежал в ванной на боку и сердито бормоча, что-то вытягивал, выкручивал, а затем закручивал. Ополоумевшая труба пришла в себя, кипяток укротили, и  я опять почувствовала радость жизни. 

И вот же несчастье! В тот день, о котором я хочу рассказать, опять потекла труба. Но я пребывала в счастливом неведении, потому  что на этот раз никто не плевался кипятком, не фонтанировал в стенку. Вода коварно изливалась в щель в полу, пока  я торчала в Агенте ,   и по закону то ли физики, то ли подлости пролилась к соседу снизу.  

Сосед в нижней квартире появился неожиданно. Оркестр по этому поводу не выставляли, красную дорожу не стелили, телевидение не приглашали. Поэтому его вселение в наш дом прошло незаметно. Для меня, по крайней мере. И когда в дверь забарабанили, я решила, что это Фидель. Я просила его зайти  посмотреть заснувший  электромассажер.  Но за дверью стоял  незнакомый мужчина. Мужчины редко стучатся в мою дверь. Фидель не в счет.  А если честно, моя дверь заинтересовала мужчину только однажды в жизни. Он попытался вскрыть ее ломиком или как там называется воровской инструмент?  Но бдительный Фидель не растерялся. Он как раз на нашем четвертом этаже соседке кофемолку ремонтировал. Этой кофемолокой он  и успокоил воришку. А потом вызвал милицию.
 
И вот событие - мужчина! И ко мне! Но лучше бы он вообще не стучался. Радость оказалась нечаянной. И никакой. Ну, просто не за что глазу зацепиться, разве что за очки. Кстати, дорогие, в тонкой оправе. Про таких невзрачных моя мама говорит: без слез не взглянешь.   И вот это Не-Понятно-Что смотрело на меня поверх стильных очков  с  явно читаемым отвращением.  Подумать только!  Я оскорбилась и мельком глянула на себя в зеркало. Что же ему так не понравилось?  Бигуди? Ну, не успела повязать платок. Так, и гостей, я, между прочим, не ждала. Не накрашена? И что теперь? Паранджу надеть? Или халат ему мой не понравился?  Халат, конечно, не от Глории Вандербильт, а от швейного цеха № 7/2 нашей фабрики ( так было написано на этикетке). Теплый байковый халат практичной серенькой с коричневыми разводами расцветки. Вечный, между прочим, халат! И вообще, чего надо?

Оказывается, я его затопила. Ну, почему, почему мне сегодня приснились тараканы? Ведь чувствовала, что к неприятным хлопотам. И вот на тебе сюрпризец! Сосед меж тем  требовал пустить его в ванную. И немедленно! Да пожалуйста! Я распахнула дверь ванной - на полу ни капли. Ну просто великая сушь.Замечу, что мужчины, которые смотрят на меня, как на таракана, совершенно мне безразличны.  Поэтому я злорадно ухмыльнулась:

- Под ванной смотреть будете?

Думала, что эта очковая зануда откажется. Черта с два! Полез! Фонарик зубами зажал, словно киношный американский полицейский. А носок на пятке протерся. Да уж! Чего тогда важничать? Самое смешное, что и под ванной воды не было. Но сосед все равно потребовал, чтобы я пригласила слесаря и проверила трубы. Ага! Щас!  Но зануда не унимался, он так сердился, так гневался, щечки раскраснелись, и  мне показалось - очки на его носу вот-вот вспыхнут.

- Хорошо, хорошо! Если вы так настаиваете, я позову Фиделя.

- Да  мне плевать! Хоть Папу Римского!

- А он причем? 

- А Фидель причем?

- Фидель - это наш дворник, а по совместительству сантехник. Он татарин. По-татарски Фидель, значит, надежный. 

Сосед посмотрел на меня странным взглядом, поправил очочки, сползшие на кончик носа, развернулся молча и ушел.

Я вернулась к компьютеру. Слегка разочарованная. Конечно, опыт общения с таким экземпляром может разочаровать в сильной половине человечества любую женщину.  И я бы непременно разочаровалась! Но радуйтесь мужчины! И живите себе, живите с кем хотите и где хотите, стучите в любые двери. Хоть головой! Мне все равно! У меня есть Володя! Володечка!  Самый лучший мужчина в мире!
Конвертик в углу экрана замигал. Володечка появился! 

- Мариш! Как хорошо, что ты у меня есть!  Вот такая вот!

- Какая? - немедленно отстукала я, предвкушая продолжение комплимента.

- Нежная, добрая. Словом, настоящая! Если бы не ты, я бы просто разочаровался в вашей женской братии.

- Ну, если женской, тогда уж сестрии, а не братии. 

- Представляешь, сейчас имел "удовольствие" пообщаться с противной бабой. Слушай,   это катастрофа!

- Расскажи! 

-Да ну ее! Даже не хочу вспоминать! Бррр! Мегера. А страшна, как смертный грех.

- Ну, не всем же быть красавишнами.

Меня распирает от гордости. И поэтому я снисходительна к неизвестной мне  страхолюдной мегере, на фоне которой я кажусь Володе ангелом. Я даже готова ее пожалеть, бедняжку.

Мы познакомились с Володей в интернете с месяц назад. Я тогда только что установила у себя новую версию Агента и решила начать новую жизнь. Хватит мотаться по аське, жизнерадостно лопотать с престарелым арабским шейхом о его гареме, учить  туповатого австралийского менеджера готовить борщ, выслушивать сальные комплименты  итальянского электрика, пучеглазого здоровяка, красовавшегося на фотографии в одних плавках. Специально, должно быть, надел  размера на три меньше. Еще то зрелище! И ведь всерьез, наверное, думает, что дамы впадают в  восхищенное оцепенение при виде его выпрыгивающего из плавок достоинства. Электрик неплохо шпарил по-русски.  Он  сразу потребовал, чтобы я установила видеокамеру и поинтересовался, как я отношусь к виртуальному сексу.  Интересно, думаю, как секс может быть виртуальным?  И меня одолело любопытство.
 
Вспомнился некстати американский фильм "Кокон". Там инопланетянка с американским мачо тоже занималась сексом  на расстоянии. В бассейне. Мачо в одном конце бассейна, она - напротив. Инопланетянка тогда вся как-то встопорщилась и  излучила из себя сгусток энергии, который, как взбесившийся солнечный зайчик, начал мотаться под потолком,   молотиться об стены, как снаряд  пролетать со свистом мимо уха. Наверное, так, по мнению режиссера,   выглядит инопланетная страсть. Бедный мачо уже готов был нырнуть в бассейн, но тут страсть настигла его, как камень из пращи. Мачо дрогнул и отключился с идиотской улыбкой. Вот такой вот космический секс. Может, виртуальный секс сродни инопланетному? А вдруг технический прогресс, пока я тут с водопроводными трубами воюю, уже достиг космических высот? Тем более партнер - электрик. 

Я представила, как из экрана монитора вырывается комок электрической итальянской страсти, мечется по комнате, прожигая шторы и ковер и впивается в меня, как  дикая кошка.  Что будет дальше, мое воображение отказывалось воображать. Но ведь мачо улыбался  дурацкой улыбкой,   изображая неземное наслаждение.  Может,   попробовать? Ну, чем я рискую? Вроде ничем. А вдруг - это что-то из ряда вон, а я еще не в курсе? И я рискнула. 

Бог мой! К первому виртуальному совокуплению я готовилась, как к свадьбе. Прическа, макияж, черное кружевное белье, французские духи. Свет еще не видывал такой дуры. Сижу я перед монитором, и чувствую себя  шлюхой за стеклом в квартале красных фонарей в Амстердаме.  Жду. Волнуюсь. Когда же страсть начнет вскипать.  А  электрик тупо начал расказывать, что он собирается со мной делать. Мама дорогая!  Ничего более тошнотворного я в своей жизни не испытывала. Я представила, как на том конце света, в городе Турине, сидит перед экраном голый пузатый мужик и, потея от возбуждения,   одной рукой тычет пальцами в клавиши, а другой подбадривает свое  достоинство. Меня разобрал истерический смех. И я послала любителя виртуального секса к черту. К черту!  Еще не хватало, чтобы сексуально озабоченный туринский электрик использовал меня, как конский возбудитель. Обойдется! 

После случая с электриком я решила вернуться на родину, причем, именно в свой город. Поисковик Агента выдал мне с десяток кандидатов. Предложение пообщаться  я на всякий случай послала всем. Словно бредень забросила. И села на бережку ждать улова.  И все- заразы!  - отмолчались!  Отозвался только Володя. Причем так остроумно. Я еще тогда подумала: судьба!  Наш разговор я даже скопировала и сохранила. Так мне понравилось его нестандартное чувство юмора. Судите сами:

Я. Познакомимся?

Он. Владимир.

Я.  Марина. Где вы работаете?

Он. Я бомж. 

Я. Рада за наше правительство. Уровень благосостояния бомжей значительно вырос. А компьютер в сеть вы включаете в канализационной трубе?

Он. Почти. В подвале. 

Я.  Как же вы зарабатываете на жизнь?

Он. Прошу милостыню, а когда плохо подают - ворую.

Я. Комп вам кинул в шляпу добрый самаритянин?

Он.Не угадали. Я его украл. Вот сейчас чайку попью - и опять на дело.

Я. А меня чаем угостите?

Он. Из консервной банки будете? У меня тут в подвале чашек нет.

Я. Буду. Я люблю экстрим.

Оказывается,   всех женщин, стучавшихся к нему с предложением познакомиться, Володя  проверял на бомжа, как на вшивость. Испытывал. Хотел понять, он им нужен, или  его кошелек.  Представляете?  И ни одна барышня испытания не выдержала.  Услышав про бомжа, отключались сразу же.  Все!  Экзамен сдала только я. 

Мне кажется, я влюбилась в него сразу. В первый же вечер. Еще когда пыталась на фотке-аватарке под  черной, как у Боярского, шляпой  разглядеть лицо.  Я любовалась мужественным очертанием подбородка,   твердым рисунком губ - не толстых и не тонких. Настоящих. Мужских.  К сожалению, поля скрывали бОльшую часть лица, и я фантазировала, дорисовывала серые глаза с чуть усталым прищуром, как у Ричарда Гира. Тонкий породистый нос, как у Бреда Пита,   высокий умный лоб, как у  Бандероса.  Мне нравилось в нем все, но больше всего: его основательность, внимание к мелочам. Он интересовался, что у меня на завтрак,   как я добираюсь на работу, надела ли я теплую куртку, потому что на улице ветрено, взяла ли с собой зонт?  Он подробно расспрашивал меня о работе, о сотрудниках, с кем дружу, с кем не очень.  Если бы на работу я добиралась не трамваем, а верхом, он, мне думается, с таким же вниманием расспрашивал, сколько овса я задала коню с утра, с аппетитом ли тот поел?  Не страдал ли животом? Никто никогда не интересовался моей жизнью так детально, в таких подробностях.  Никому в целом свете, кроме мамы, не было до меня дела. И вдруг он! Такой! Ну как же я могла не влюбиться?  И даже розочку-смайлик он присылал не просто так, а  всегда добавлял:

- Если цветок долетит, не забудь  поставить в вазу.

 Мы болтали обо всем на свете, и не надоедали друг другу. Мы часами обсуждали любимые фильмы. Оказывается, мы одинаково считали Раневскую гениальнейшей актрисой века, терпеть не могли фильм "Сибирский цирюльник", обожали чардаш Монти в исполнении Зинчука и картошку тушеную со свининой. 
 
Конечно, свинина с картошкой в качестве пищи более подходит портовым грузчикам, которые бегают по сходням с тяжелыми мешками.  Современные стильные девушки должны презирать свинину с картошкой и томно  сгрызать по капустному  листику на завтрак. А уж про обед и ужин  говорить нечего! Слово "ужин" из словаря современных стильных девушек вообще вычеркнуто черным фломастером. 

Конечно, на первом свидании хотелось предстать перед Володей стройной газелью. Эфемерной, как подиумная красотка Наталья Водянова. Но я представляла шкворчащую сковороду с золотистыми стружками картофеля и поджаристыми  свиными ребрышками - и  стройная газель, цокая копытцами, грустно уплеталась в  мечты к барышням, стойко хрустящим капустными листочками. А на  ее место робко втискивалась другая. Тоже газель, но с более пышными формами. Кто сказал, что газели должны быть  обязательно тощими? Я представляла, как мы с Володей сидим рядышком в моей кухне за круглым обеденным столом. Плечом к плечу. И  едим  картошку прямо со сковороды. Вкусный чесночный дух витает над  нами,   сочная румяная картошка тает во рту. Володя подбирает кусочком хлеба  густой ароматный соус, мы по очереди кусаем этот пропитавшийся соусом хлеб, и целуемся, целуемся. 

Опять барабанят в дверь!  Теряя тапки, я бегу на стук. Надо же! Опять сосед! 

- Вы что решили приударить за мной?

- С чего вы взяли? - возмущенно вскидывается сосед.

- А чего ж вы тогда ко мне таскаетесь каждые пять минут?

- Сто лет вы мне нужны! Но у вас же опять течет!

- У меня сухо, как в аду на сковородке.

- Или вы вызываете слесаря, или я вызываю участкового.

Я захлопываю дверь перед его носом и прислушиваюсь к шагам на лестнице. Ушел! Ну и тип! Я возвращаюсь в комнату. Настроение испорчено окончательно.  Как это он сказал? "Сто лет вы мне нужны!" Собака страшная! Как он посмел так говорить обо мне. А сам-то, сам-то он  кому-нибудь нужен? Чучело в дырявых носках. Я  выхожу на балкон в надежде увидеть Фиделя и маякнуть ему, чтобы зашел. Но двор пуст.  
Вернувшись за компьютер, я с нежностью рассматриваю фотографию Володи. Черная шляпа мне совершенно не мешает. Славный мой! Нежный, ласковый.  Вчера, когда мы расставались, он пожелал мне спокойной ночи  и попросил: "Приснись мне, пожалуйста!" А я подумала, как же  я ему приснюсь, если на фотографии  мое лицо закрывают волосы? Подружка сфотографировала меня  на берегу моря.  Я  обернулась на крики чаек, волосы облепили лицо, объектив выхватил именно этот момент. Забавная получилась фотка. Вроде и видно лицо и не видно. Но вчера я остро пожалела, что не выставила  в Агент нормальную фотографию. Надо обязательно сделать это сегодня же.  

Рядом с Володиной фоткой засветилась зеленая ракушка. 

- Радость моя, ты здесь?

- Я здесь, Володечка!

- Слушай, я сейчас пойду к мегере предъявлять ультиматум. Напомни мне, плииз,   фразу Раневской о дерьме и повидле. Собираюсь подавить ее мощью своего интеллекта. Это чучело небось и о Раневской слыхом не слыхивала. 

Я быстро отстучала текст одного из любимых нами высказываний Фаины Георгиевны:  "Вы знаете, милочка, что такое  говно? Так оно по сравнению с моей жизнью - повидло."  

Подумала-подумала и, набравшись смелости, пригласила Володечку в гости.

- Слушай, я потушила картошку. С ребрышками, как ты любишь. Давай съедим ее вдвоем!

- Мариш, ты прелесть! Я как раз именно сегодня такой голодный! Весь день собачусь с соседкой и торчу в ванной. Наблюдаю за процессом. В холодильнике мышь повесилась. В магазин идти неохота. А тут еще эта сволочь меня заливает, а квартира не моя, я ее снимаю. Хозяйка просто озвереет. Еще заставит ремонт делать. Настроение- вешайся! Нет, я точно сейчас поднимусь и удушу эту заразу. 

- А Раневская-то  чем поможет тебе в борьбе с заразой?

- А я скажу ей: "Знаешь ли ты, мышь потная, что такое говно? Так вот, если ты не отремонтируешь трубу,   говно по сравнению с твоей жизнью покажется тебе повидлом!"

Я хохотала до слез, представляя, как вытянется лицо заразы-соседки.

- Володечка, так ты придешь? 

- Чтобы я да отказался от такого царского предложения? Ни в жизнь!  Когда разрешается прибыть?

- Через  час. Только хлеба купи, пожалуйста!

- И хлеб куплю, и цветы, и вино! Какое предпочитаете?

- Шампанского  хочу!

-Будет исполнено!  Адрес, синьора! Где расположен ваш замок?

Я назвала адрес,   хотела объяснить, как не заблудиться во дворе, но зеленая ракушка  на мониторе покраснела. Должно быть, отключился интернет.  Надо торопиться. Весь следующий час  я, как взмыленная лошадь, носилась по квартире, накрывала стол, красилась,   укладывала волосы. Ровно в восемь я замерла у двери, поджидая Володечку. Ни одна фотомодель  в мире не могла в эту минуту сравниться со мной. Даже Водянова с ее неземной красотой. Уж  я постаралась. И потом: где они, эти худосочные модели, злобно грызущие капусту? Далеко-далеко! А я рядом. Не модель, но  из десятка не выкинешь. В духовке томится  блюдо со свининой. Хрусталь и фарфор красуются  на столе  в ожидании дорогого гостя. 

Минут двадцать я  нетерпеливо прислушивалась к шагам. Но за дверью стояла тишина. Я вышла на балкон:  махну ему рукой, когда увижу. Но двор был пуст, только детвора возилась у песочницы с Потькой и Мотькой. Я включила компьютер. Володечка был по-прежнему отключен, и ракушка все так же  светилась тревожным красным светом.

Я  торчала на балконе до девяти часов. Уже ясно было даже дебилу, что Володя не придет. Не придет! Но я все надеялась. А чего надеяться? Надо идти смывать макияж, убирать со стола посуду, отнести свинину Потьке и Мотьке и никогда, никогда в жизни! больше не есть эту любимую пищу портовых грузчиков. И вообще ничего не есть. Даже капустные листья. Заклеить рот пластырем и всю оставшуюся жизнь смотреть  в телевизоре "Кривое зеркало".

По двору, сгорбившись, пробежал зануда с третьего этажа.  Должно быть, в магазин ходил. Домовитый! Даже этому недотепе  я  не нужна. Впрочем, и он мне не нужен.  Но  Володечке я тоже не нужна. Как оказалось.  Поиграл - и бросил.  А все его слова о нежности, о любви - только слова. Пустые слова и не больше. "Приснись мне, пожалуйста!" Вот возьму и приснюсь! Представляю, какая там толчея в твоих снах, Володечка. Сколько женщин ты приглашал в свои сны, Володечка? И каждой говорил, что она - лучшая. Лучше всех-всех! Врал? Врал, Володечка, врал! Только зачем? Ну, почему? Почему мне так не везет?  Человек не должен быть один. Одиночество - это пожизненное заключение без суда и приговора.  Ну, кто и за что  приговорил меня к одиночеству? Кто и за что приговорил меня к твоей лжи, Володечка? Я подошла к зеркалу. Надо же! Все труды даром пропали!  А жаль. Как жаль. Из зеркала на меня смотрела грустными заплаканными глазами нарядная незнакомка. Нет, я не знаю этой дамы. Она из другой жизни. Из той счастливой жизни, где верно любят и не  лгут.  В моем зеркале живет толстая  тетка в байковом халате. И жить ей там до скончания века.

Неуверенный звонок прервал мои грустные размышления. С бьющимся сердцем я распахнула дверь.  На пороге опять стоял сосед. 

- О Боже! Да оставите вы меня в покое или нет? Уходите! Уходите! Мне сейчас не до вас!
 Все разочарование сегодняшнего несостоявшегося свидания и незадавшейся моей любви  хлынуло слезами, и я зарыдала. В голос. Подвывая и всхлипывая. 

Сосед откашлялся и, запинаясь, пробормотал:

- Моя жизнь по сравнению с вашим повидлом  - абсолютное дерьмо.

Я  растерянно утерла слезы и уставилась на него.

- Это ты?

- Это я, Мариш. Я! В сумке вино и цветы. И знаешь, давай уже что ли съедим  эту твою картошку со свининой.

Категория записи: Любовь и отношения

19 Января 2014 в 11:39

Любовь-Шапито

 Любишь ли ты клоунов?  Они выбегают на арену, рыжие-рыжие,   в нелепых башмаках, смешных полосатых штанишках , перекошенных пиджачках. У них огромные копеечные веснушки,   красные носы картошкой, смеющиеся рты, намалеванные  по щекам. Зрителям весело, зрители хохочут. Они видят смешной нос и нарисованную улыбку. Они не видят глаз. Даже когда глаза клоуна печальны, зрители все равно смеются. Рыжий клоун не должен печалиться. Он не имеет права на печаль.  Он весельчак. Он хохочет утробным громким смехом. А по щеке катится огромная слеза. Черного цвета.  Слезы клоунов всегда черного цвета. Ведь они нарисованы. И люди, глядя на слезы клоуна, хохочут. До слез.  Когда человек становится смехом, когда каждое его слово и  жест, каждое движение  вызывают хохот, слезы -  тоже  повод для  смеха.  Люди смеются и не хотят понимать,   что нарисованы только слезы, а чувства - они  настоящие.


Когда-то давно, в другой жизни, где в небе плавали веселые облака, похожие на океанских черепах, где бабочки, раскрашенные  цветными карандашами, вылетали из альбома  и трепетно садились на мою ладонь, где  гибкие гимнасты в лунном трико отталкивались от батута и улетали к  золотым звездам из фольги под куполом Шапито - я была клоуном. Грустным клоуном, с черной слезой, нарисованной  на белой щеке.

В этом  нелепом мире терпко пахло влажными опилками и звериной мочой и сладко -  жирным гримом из металлической коробочки. Лошадиные гривы  рыжими знаменами реяли над  ареной,   подковы  сочно чмокали, взбивая фонтанчики опилок. Музыканты радостно дули в трубы, выдувая  звонкие марши. А  я - я еще не знала, что убить в человеке радость легко. Очень легко.

Почему я все время мысленно  возвращаюсь в то влажное, насыщенное стремительными грозовыми ливнями лето, перебираю в памяти  дни и слова, вспоминаю лица и выражение глаз. Грустные черные глаза Иды, серые смеющиеся глаза  Олега. И свои, заплаканные. Теперь-то я знаю: это большая ошибка - смотреть на мир сквозь слезы. Слезы стирают жесткие границы, смягчают краски, обжигают надеждой. Это большая ошибка - надеяться на любовь, молить о любви, выпрашивать любовь, как подаяние.
 
В то дождливое лето я, очарованная предчувствием любви,   бесцельно слонялась по улицам.  В лужах на черном асфальте плясали солнечные зайчики. Легкий сарафанчик из зеленого шифона свободно скользил по телу. Ливни  проливались внезапно, пронизанные теплым солнечным светом.  Радуга разноцветным коромыслом цеплялалсь за разлапистые антенны на влажно блестевших крышах. Пенистые потоки бурно неслись вдоль тротуаров. Я снимала босоножки и  шла босиком. Теплый ветер  трепал промокший сарафанчик, как парус...  Промокшая насквозь, я прибегала к Иде, тормошила и обнимала ее. Ида кормила меня маленькими пирожками  с мясом, поила горячим чаем.

Зачем я все время возвращаюсь туда, в то сумасшедшее лето? Что я хочу вспомнить? Какие фантазии оживить в памяти? 

Мой дебют в цирке совпал с субботой. Ну да, это была суббота, 20 июня. Это-то я помню!
Я сижу между тубой и барабанами  в тесном загончике для оркестра. Совершенно оглохшая. И очень волнуюсь. Все-таки дебют. Я  первый раз в жизни выступаю в самом настоящем оркестре.  Тискаю  потными ладошками бубен с колокольчиками и жду сигнала барабанщика - дружеского толчка коленом.  

Толстый смешливый барабанщик  регулярно прикладывается к плоской фляжке, алеет картошистым носом и пухлыми щеками. Мятое  вафельное полотенце шарфиком болтается на могучей шее. Сделав очередной глоток из фляжки, он озорно подмигивает мне, торопливо промокает полотенцем потную лысину и  весь уходит в ритм. В  этом задорном ритме двигаются не только его мощные ручищи, но и все огромное тело. Безусловно, он ас. Мастер! Я восторженно таращусь и жду сигнала. Волнуюсь до дрожи в коленках.

Толчок! Я вскакиваю с шаткой табуреточки, вскидываю бубен над головой, с размаху  бамкаю маленькой колотушкой в  его кожаное пузцо и приседаю  на место. Такая у меня  партия.   Ида артистично пилит смычком лакированную скрипочку и каждый мой сольный выход сопровождает одобрительным кивком. Она мне и подсуетила эту работу, пока "чертов бубанист" шабашил по свадьбам или пребывал в очередном запое. Я не особенно вникала.  Все равно болталсь без дела на каникулах. А тут такая халява - бесплатный  цирк каждый день!  Два класса музыкалки по классу фортепьяно позволяли надеяться, что бубен  я освою быстро и цирковых не подведу. Судя по одобрительным кивкам, Ида   довольна моим дебютом.

 В Иде всего  много: жгуче-черных кудрей, пышных бедер, могучего бюста, на который она легко укладывает свою скрипочку.  Черное платье с блестками, малиновая помада на полных губах,   перламутровые тени  цвета созревшего синяка. Очень яркая женщина. Я обожаю Иду. Мы с ней дружим. Мне льстит, что такая взрослая, яркая женщина  дружит со мной.  Ее муж - кумир всех дворовых мальчишек - вратарь нашей областной  футбольной команды. Ида шутит, что она замужем за футбольным клубом. Это похоже на правду. Двери их квартиры не закрываются, друзья и коллеги обедают и ужинают, гостят днями, неделями. Ида жарит котлеты сотнями, печет пирожки ведрами.

Что общего между замужней женщиной тридцати лет и семнадцатилетней студенткой пединститута, кроме площадки четвертого этажа в подъезде пятиэтажного дома? Не знаю. Но мы дружим. Я читаю Иде  свои стихи о несчастной любви к сокурснику. Кроме нее никому мои стихи не интересны. Владик Баум - единственный парень в нашей девичьей  четвертой группе -  поневоле стал предметом обожания по крайней мере половины филологинь. Совершенно сдвинулся на этой почве: решил, что обладает неземными достоинствами и поэтому может осчастливить своей  худосочной сутулой персоной только выдающуюся женщину,   звезду мирового экрана, к примеру. На худой конец, студентку театрального вуза. Не сказать, что я потеряла голову от нашего филологического нарцисса. Скорее всего сработал инстинкт стадности. И страстное желание влюбиться. Владик был  обречен на мою любовь. Но взаимности я не дождалась. Вдохновленный всеобщим обожанием Владик штурмовал театральных красавиц. Отставленные филологини страдали каждая на свой лад. Я сочиняла стихи пачками.  И грузила своей тоскливой поэзией отзывчивую Иду.

Многое позабылось, но помню, как сейчас: мы сидим на тесном балкончике, курим "Мальборо" из запасов мужа-футболиста, я нараспев читаю:

Я умру, я умру, я умру,
Без тебя мне не жить на свете,
Я умру на заре поутру,
На грозовом и мрачном рассвете.

Ида задумчиво выпускает заграничный дым из малиновых губ.

- Знаешь, Веточка, - говорит она наконец  решительно, - оно тебе надо -умирать из-за  такого обормота? Ты  таки да лялечка, а не какая-нибудь потерянная. Студентка! Картинка! Стихи пишешь. А кто такой твой Владик? Голый ноль в пустом месте! Или ты надеешься, что этот обормот таки сделает деньги? И не мечтай!  Он сделает беременной твою талантливую головочку. Больше от него ждать нечего.

- Да причем тут деньги?!  Ты что не понимаешь? Он меня не любит! - возмущаюсь я.

- Веточка, любовь - это цимус! - Ида мечтательно улыбается. - Но для того, чтобы этот цимус завелся на твоем столе, все-таки нужен еще доход. Деньги нужны, деньги! Пусть твой кишкомот таки живет еще сто лет!  И 99 из них мучается! Но без тебя!  Шо ты будешь иметь с этого педагогического  гуся, кроме твоей головной боли? Это же надо девке так голову заморочить!

Забавная она была, Ида! Шумная, веселая, заводная. Тогда я не задавалась вопросом, счастлива ли она. Юрка, ее муж, был веселый красивый парень. И мне по молодости моей казалось, что они совершенно счастливы. Как же я ошибалась!

Мой дебют в цирке прошел успешно. Барабанщик Миша по этому поводу выставил две бутылки "Бастардо", настоящего, крымского. Праздновать мы пошли в чей-то вагончик.   Дверь была открыта, хозяин отсутствовал. Я с любопытством разглядывала походное жилище. Узкая койка накрыта клетчатым пледом. На стене - гитара, в углу какие-то коробки, должно быть с реквизитом. На приставном столике - недопитая бутылка кефира, сушки в бумажном пакете,   и ветка сирени в граненом стакане. Надо же!  Человек, который обитал здесь, любил цветы и музыку.

- А он кто? - спросила я Мишу, ткнув в сторону гитары.

- Клоун! Олежка!

- А-а-а, понятно, - разочарованно протянула  я, вспомнив толстую неуклюжую фигуру на арене в рыжем лохматом парике, с красным носом и рыжими веснушками, величиной с копеечную монету. Он таскал по арене резиновое бревно, падал на  спину, болтал ногами  и смеялся утробным смехом. А потом плакал, и слезы фонтанными струйками изливались на зрителей. Зрителям жутко нравилось. 

Миша уже открыл бутылку и разливал вино в невесть откуда взявшиеся бокалы. В распахнутую дверь   я сначала увидела  глаза. Странно светлые на смуглом лице, словно выгоревшие на солнце. Вошедший даже не вошел, а как-то очень легко взлетел в вагончик по ступенькам.  Я  восхитилась его поразительной легкостью и гибкостью. И мне захотелось немедленно вот так же легко взлететь на стол, сбросить на пол узенкькой босой ступней  дурацкие сушки  и, поигрывая бедрами, кружиться в алой  шелковой юбке с оборками. И звенеть бубном, и  покусывать веточку сирени горячими от желания алыми губами, и чтобы он не отрывал своего насмешливого взгляда от моих хмельных глаз. И самой смело смотреть в  его  глаза. Серые, колючие. И угадывать за внешней колючестью  что-то такое, флибустьерское, отчаянное, от чего сладко замирает и колотится сердце. 

Мне не почудилось, я ощутила всем своим похолодевшим от волнения телом , что вместе с этим сероглазым  флибустьером  в душный вагончик ворвался свежий морской ветер и наполнил тревогой и страстью мои паруса. Они радостно вскипели, обещая морской простор, бескрайнее небо и крики чаек, и соленые брызги в лицо. И это было так хорошо, так радостно, и тревожно, что я засмеялась. Я еще не поняла, что пропала, совсем пропала, как парусник, захваченный пиратами.  Я еще думала, что свободна в своем полете по волнам. 

- Ну вот, Олежка, барышню поразил! - хмыкнул барабанщик Миша, покосившись на меня. -  Веточка! Вы его бойтесь! Он у нас пират, похищает доверчивых девочек и ест их на ужин.

Олежка?!  Это и есть Олежка? Этот красавец- флибустьер и есть тот самый рыжий неуклюжий клоун с бревном?!  

- Что пьем и по какому поводу? - спросил флибустьер, ничуть не удивившись гостям. Он взял бутылку, прочитал этикетку, одобрительно кивнул.

- Неплохое вино! Я его в свое время попил в Ялте немерено! Михасик, ты растешь в моих глазах! Ребята, его надо пить маленькими глоточками, смаковать! Как смакуют красивую женщину. И тогда  почувствуешь легкий привкус шоколада. Еле ощутимую шоколадную горчинку. Как аромат.

Он щелкнул пальцами от избытка чувств!

- Спрашивается вопрос, мальчики, может, мы начнем наконец пить это чертово вино? Или будем разговоры разговаривать? - вмешалась Ида, закуривая.

Миша согласно кивнул.

- Раздайте патроны, поручик Голицын!

Олег протянул мне и Иде бокалы.

Миша торжественно объявил:

- Выпьем за Веточку! Она сегодня отбубнила как мастер! Посвящаем ее в заслуженные цирковые бубанисты!

Мы  чокнулись. Я не сводила глаз с флибустьера. Зачарованно смотрела, как он подносит бокал к губам, как делает глоток  вина, как  дернулся кадык на крепком смуглом горле. Меня бросило в жар. Я глаз не могла отвести от этого подвижного горла.

 Никогда! Никогда меня не привлекал кадык Владика, никогда мне не хотелось  прикоснуться к нему губами или  лизнуть. Еще чего! Что же такое со мной творится? Прямо наваждение какое-то! "Перестань на него таращиться!- приказывала я себе.-  В конце концов, это неприлично!" 

Я зажмурилась и быстро глотнула вина, даже не почувствовав его вкуса. 

- Не так! - услышала я голос флибустьера. Он подошел совсем близко. Взял мой бокал. Повернул его той стороной, которой только что коснулись мои  губы. И медленно. Очень медленно поднес  бокал к своим губам. Его насмешливые глаза были совсем рядом. Я  только на секундочку взглянула в них. Только на секундочку. Не надо было этого делать. Я погибла! Но ни Миша, ни Ида не заметили эту мою мгновенную ошеломительную гибель. Или мне показалось, что не заметили? Я завороженно смотрела, как флибустьер  сделал глоток из моего бокала, улыбнулся и сказал:

- Теперь я знаю все ваши мысли... сказать, о чем вы думаете?

Я отчаянно замотала головой, я испугалась, что флибустьер произнесет вслух то, о чем я мечтала  с тех пор, как он появился в вагончике.

 Он вернул бокал, и я так же медленно прикоснулась пылающими губами к влажному стеклу, где только что побывали его губы... Мне казалось, я прикасалась к его губам.  В голове вдруг зашумело. Необычайное веселье охватило меня. Мы только что поцеловались! Поцеловались! И никто ничего не понял! 

Наверное, я просто опьянела тогда, вылакав бокал вина на пустой желудок. Помню, как на меня накатило океанской волной   чувство вселенской любви к миру.Оно фонтанировало во мне, било ключом .  Меня просто распирало от этой любви. Я любила всех гибких индусов с оленьими влажными глазами, невозмутимо-спокойных эстонцев ,   горячих чернооких испанцев, вертких улыбчивых китайцев, эбонитовых негров и  эскимосов в теплых оленьих шкурах, японцев с миндальными глазами и пылких французов, и даже гордых бородатых айнов, которых по пальцам можно пересчитать, я обожала в эту минуту. Словом всех, кто только есть на белом свете. Я задыхалась от своей  необъятной любви, она плескалась через край и грозила всемирным потопом. Я  тормошила Иду, тискала в объятиях, целовала. Мне надо было поделиться своей любовью. Но почему меня душили слезы?  Я ничего не могла с собой поделать.  Душа пела, а сердце сжималось от боли, и я не знала, что мне делать с этой болью, и с этой песней, кипевшей и бурлившей в душе.

Ида с Мишей как-то странно смотрели на меня. А флибустьер совсем не обращал внимания. Он склонился над гитарой, и тихо перебирал струны. И так же тихо запел.

У беды глаза зеленые
Не простят, не пощадят,
С головой иду склоненною,
Виноватый прячу взгляд.
В поле ласковое выйду я
И заплачу над собой.
Кто же боль такую выдумал?
И за что мне эта боль?

Почему я решила, что он поет для меня? Потому что его губы касались моих губ на моем бокале? Или потому, что только у меня в этой компании оказались зеленые глаза?

Дальше в памяти провал. Каких-то связанных воспоминаний у меня не осталось. Помню, что сидела на коробках в углу вагончика и страдала. Помню солнечный луч в запыленном окошке. Помню ветку сирени, на которой я  отыскала   пять счастливых соцветий! Пять! И потихоньку сжевала их. Боже мой, этого сиреневого счастья должно было хватить лет на сто, а не хватило даже на один вечер.

Мы пили вино, Ида с совершенно серьезным выражением лица  рассказывала  одесские анекдоты. Барабанщик Миша хохотал, хлопал себя по толстым ляжкам. Олег с Идой сидели на кровати. И я не просто видела. Я чувствовала, как ее горячее пышное бедро прижимается к его крепкой ноге, обтянутой джинсами. Я мучительно сглатывала соленый комок слез.  А он никак не глотался. И я улыбалась и снова глотала, запивая слезы терпким вином с привкусом шоколада. Улыбалась, всем видом показывая,   как мне плевать на ее бедро, на его насмешливую улыбку и  сильные длинные пальцы, небрежно перебирающие струны. 

Странный это был вечер. Случай свел нас в  вагончике. Таких разных, совершенно чужих. ПО крайней мере, так мне казалось тогда. Просто случай. И  внешне - все весело и непринужденно: вино, анекдоты, смех. Но я  ощущала приближение взрыва, как  ощущаешь приближение грозы. Теперь я думаю: неужели это моя пылающая ревность, сжигавшая меня весь вечер, неужели это она витала в душном сумраке вагончика, нагнетая  неясную тревогу и тоску? 

Мы вдруг разом замолчали. Стих смех. Миша задумчиво постукивал по коленке, Ида опять закурила. Олег, отвернувшись, смотрел в окно. В открытую дверь вагончика, в его душные наэлектризованные сумерки, вдруг влетела  бабочка с изумрудно-зелеными разводами на оранжевых крылышках. И заметалась  в поисках выхода.  Мы  завороженно уставились на нее. С каким-то болезненным интересом следили за ее ломаным бестолковым полетом. А она  неожиданно упала на ветку сирени и замерла. Оцепенела. 

- Веточка, тебе пора домой, - вдруг сказала Ида. Она не смотрела на меня, стряхивая пепел в свернутый из бумаги кулечек. 

- А ты? Ты идешь? - мною овладело строптивое  отчаяние.

- Нет, мы еще порепетируем.

- Я подожду.

- Не надо меня ждать! - в голосе Иды зазвучало плохо скрываемое  раздражение.

Барабанщик Миша  поднимается и, не прощаясь, выходит из вагончика. Ида выжидательно смотрит на меня. И я вдруг понимаю: я лишняя! Лишняя! Я должна уйти, а они останутся. Вдвоем. На этой узенькой койке.  Они любовники! Это мысль вдруг забилась в моем воспаленном мозгу безумной зеленой  бабочкой.  А как же песня? У беды глаза зеленые... И поцелуй в бокале? "Нет, я не уйду! Я не уйду!  Я не оставлю их вдвоем!  Ну же! - мысленно молила я флибустьера. - Прогони ее! Прогони! Пожалуйста! Умоляю тебя!"  В этот миг я возненавидела Иду. И сама испугалась этой острой, яростной ненависти.

Дальше опять провал.  Я не помню, как вышла из вагончика. Помню, как меня стошнило, и я блевала в кустах, склонившись  до земли. Помню, как потом, спотыкаясь о троссы, державшие Шапито, бродила бесцельно. Должно быть, ходила по кругу, как цирковая лошадь. И  все-таки упала, ободрав колено до крови. Помню, как привалившись к теплому брезентовому боку балагана, плакала беззвучно и никак не могла выплакать свое  горе. 

Эти двое там, в вагоничке, они и были моим безутешным горем. В сумочке искала носовой платок, а нашла  плоскую железную коробку с гримом. Как она попала ко мне в сумку, я не помнила совершенно. Открыв ее,   я с  горьким наслаждением вдохнула сладковатый аромат гримовальных красок. Пристроив на коленях зеркальце, я цепляла пальцем белую краску и размазывала ее по щекам, на лбу. В зеркале постепенно проявлялось грустное лицо белого клоуна. Не хватало только колпачка и зрителей. Черной краской я старательно нарисовала три  черных слезы, три черных капли  на щеке. Так я сидела под  брезентовой стеной Шапито, и настоящие слезы текли по нарисованным. 

Первые капли дождя гулко застучали по брезенту. Надо было идти домой, но я не хотела уходить. Ноги сами понесли меня к проклятому вагончику. Свет в окошке не горел, и сердце мое  съежилось от горя. Дождь усиливался. Я подошла совсем близко и даже дышать перестала. Все мое существо стремилось туда, где за хлипкой вагонной стенкой  продолжалась какая-то своя, неведомая мне жизнь.   Открытое оконце чернело тайной.  Там в этой черноте что-то происходило. Сначала я услышала шепот. Горячий  невнятный мужской шепот. Слов  я не разобрала. Смысл этих горячих слов утонул в шорохе усиливающегося дождя.  Но, боже мой, сколько страсти звучало в этом прерывистом задыхающемся шепоте мужчины. И тут же монотонную  шуршащую мелодию дождя и горячечное бормотание мужчины прервал женский  стон. Протяжный, горловой, вдруг оборвавшийся на самой высокой ноте.  И тишина обрушилась на меня. И оглушила. И в этой тишине я услышала сумасшедший стук своего сердца. 

Дождь лил все сильнее, я совсем промокла, меня трясло то ли от холода, то ли от невыносимой душевной боли.  А там, в вагончике, заскрипела кровать под тяжестью двух тел и прерывающийся голос мужчины повторил несколько раз:"Возьми...возьми"  И сразу за этими словами мужчина застонал, часто и хрипло дыша. Я представила, что происходит сейчас там, и слепая неистовая ревность охватила меня. Нашарив под ногами обломок кирпича, я с размаху запустила им в черное окно. Мой снаряд что-то поразил: испуганный крик и грохот чего-то упавшего раздались одновременно. 

Вспыхнул свет. В окошке замаячила лохматая голова Иды и голый торс Олега. Он нелепо подпрыгивал, натягивая  джинсы. Это было очень смешно. Никакой он не флибустьер, а самый обыкновенный   голый мужик. И я захохотала, склоняясь до земли, хлопая ладонями по мокрым застывшим коленкам.  И кажется я еще кричала: "Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу!"

Помню, как Олег обнял меня, подхватил на руки и понес . Помню его горячие губы на своем виске и прерывистый голос, щекотавший мне ухо:

- Маленькая дурочка! Что же ты наделала? Ты зачем себя раскрасила? Ты что придумала, а?  Клоунесса!  Девочка моя глупая! Чудо ты мое зеленоглазое!  Веточка моя!

Через неделю я уехала в стройотряд. А когда в сентябре вернулась в город, на месте Шапито в парке выстроились  цветные вагончики  обслуги "Луна-парка", то ли поляков, то ли чехов. Но самое большое потрясение ожидало меня дома. Ида уехала вместе с цирком, бросив мужа-футболиста и благоустроенную квартиру. Уехала за Олегом.  Больше я никогда их не видела. Не знаю, как сложилась у них жизнь. Обрели ли они счастье. Остались ли вместе. 

Но до сих пор самым ярким любовным воспоминанием в моей жизни остались  горячие руки Олега, горячие губы у виска и его радостный, удивленный  шепот под дождем: "Девочка моя! Веточка моя!"



Картинку взяла здесь http://www.offbeatenough.com/pictures/clowns-scary-or-fun/

Категория записи: Любовь и отношения

18 Января 2014 в 08:18

С праздником!

Категория записи: Искусство и культура

18 Января 2014 в 07:18

Лужа

Целый час  я пялилась на елку. Тупо. И утирала слезы. Они почему-то лились не переставая.  Потом очень ласково спросила себя: "Ты собирашься разбирать елку, ленивое чучело? Февраль на дворе!" Я выглянула в окно, словно это не я час назад притащилась домой, не я ехала в маршрутке в позе буквы "Г", потому что сидячего места мне не досталось, не я в раскорячку, цепляясь за деревья и встречных, елозила по катку, который наши коммунальщики с апломбом именуют тротуаром. И доелозила до дома без потерь. Если не считать потерей абсолютно промокшие сапоги.  И вот выглянула в окно убедиться, что февраль, каток, грязный свалявшийся снег, небо в обрывках серых туч - все на месте. 

А елка так радостно, так празднично моргает и подмигивает мне красными китайскими фонариками. Словно что-то такое знает про мою жизнь, чего я сама не знаю. Как же я могу расстаться с такой загадочной елкой? А вдруг я  прямо сейчас узнаю нечто? И вдруг это знание перевернет всю мою жизнь. Вот возьмет и перевернет. Как это сделал сегодня ты. 

Я верю в судьбу. Теперь я понимаю, что лужа во дворе твоего дома оказалась судьбоносной. Она  больше походила на маленькое, еще не выросшее озеро. Озеро-подросток. Неуклюжее и нелепое.  Совместными усилиями его  сотворили что-то копавшие строители, большегрузные автомобили и лопнувшая труба.  Когда по маленькому озеру  проезжал автомобиль, вода плескалась и  на поверхности появлялось что-то похожее на волны. Маленькому озеру очень хотелось стать настоящим. С  чистой прозрачной водой, в которой отражаются облака и высокое небо. С криками чаек и пузатой рыбой, которая лениво выпрыгивает из воды и плюхается обратно в радужных брызгах. И чтобы белые яхты под белыми парусами скользили по водной глади. Но никто не хотел скользить по грязной луже  и выпрыгивать из нее,   и плюхаться обратно. И яхты брезгливо морщились.  Да и не было никаких яхт. Только бродячие коты, да одинокие прохожие. Но они-то как раз ругали черными словами и лужу, и строителей, а заодно и котов. 
 
Я заглянула в лужу.  В грязной воде смутно проявилось искаженное рябью лицо. Мое.  Кадр из фильма ужасов про пришельцев.  И тонкие черные веточки над головой. Как на картинах японских художников. Веточки перечеркнули грязное небо и вместе с небом отразились в луже. 

- Что видишь? - спросил ты насмешливо.

- Грязь.

Ты посмотрел на меня с нескрываемым сожалением. Конечно, я могла бы рассказать о небе, о перечеркнувших его веточках,   словно тушью нарисованных. Но я промолчала, потому что помнила  про кровать. 

Сегодня мы заскочили к тебе домой выпить кофе. Такой вот был предлог. Твоя жена естественно отсутствовала. И в этом чувствовалась  какая-то бесшабашная удаль - придти в твой  дом, когда там нет ее. Моей соперницы. И пить кофе из ее чашек. И сидеть в ее кресле. И может, даже целоваться с тобой. И принимать душ в ее ванной.  Назло ей. И я пошла. В первый раз. Ну, почему я не сломала ногу  по дороге к тебе?  Но теперь это уже не важно. Я обошла  вашу квартиру, ревниво разглядывая каждую мелочь,   пока ты суетился на кухне. Лучше бы я этого не делала. Какое слово более точно передаст мои ощущения?  Я  была ошеломлена, ошарашена, оскорблена.  Это было гнездо счастливой женщины. Я почувствовала  сразу. Не знаю, как  объяснить. Что-то было в вашем доме, неуловимое, чему трудно найти  слова, что не просто говорило, кричало: здесь живет счастливая женщина.  И я почувствовала себя кукушкой, разоряющей чужое  гнездо.  

В спальне на широкой супружеской кровати, незаправленной, со сбитыми простынями,    лежал небрежно брошенный  халатик. Бледно-розовый шелк. На прикроватной тумбочке в вазе - розы. Бледно-розовые. В тон халатику.  Почему-то это нарочитое совпадение цвета ранило меня больнее всего. Чувствовалось, цветы подбирали специально. Ты подбирал. С любовью. Сегодня  ночью здесь, на этой кровати вы любили друг друга. Исступленно любили. Мне даже показалось, что простыня до сих пор влажная от любовной испарины.  Потому она и проспала, не успела застелить кровать. И еще запах. Тонкий, знакомый мне запах ее духов. Запах клейких молодых тополиных листьев.  Очень тонкий и чистый. От тебя часто пахло этими духами Я собирала в ревнивый ком все эти мелкие фрагменты и детали, воровато подсмотренные в доме моей соперницы. И этот ком встал у меня в горле. 

- Кофе готов! - крикнул ты из кухни.

Самый горький кофе в моей жизни. Горький от ревности. И соленый от непролитых слез. 

- Лапушка! Ты что-то скисла,   - ты попытался меня обнять.

- Я не лапушка, - взвилась я, -у меня есть имя. Тебе не нравится мое имя? Или ты боишься обмолвиться и назвать им жену?

Ты изумленно уставился на меня.

- А как ты называешь жену?  Тоже  лапушкой?

Ты нахмурился и промолчал.

- Какая муха тебя укусила? - спросил ты после тягостной паузы. И прошелся по кухне. Большой красивый мужчина, с уже наметившимся брюшком. Литые плечи  натянули тоненькую ткань рубашки.  Мне до обморока захотелось прижаться к твоим плечам. Но я вспомнила растерзанную кровать в спальне. И опустила глаза. И стиснула руки. И закусила губу.

- Я хочу тебя, - прошептал ты, наклонясь надо мной и целуя меня в макушку. Ты все еще не понимал, что я уже была на другом берегу. Я уходила от тебя. Мысленно уходила.  Я как-то враз поняла, что не хочу больше быть безликой лапушкой, не хочу ворованных объятий. И вранья. Не хочу. Я смотрела на твое красивое породистое лицо. Наверное, такие лица бывают у племенных жеребцов. На их породистых мордах.  Довольные, без тени сомнения. 

Я  натягивала шубу, никак не попадая в рукава. А ты - весь недоумение. Собственно чего ты  хотел, мой дорогой? Чтобы я легла в ее кровать? Неужели ты не понимаешь, что это омерзительно, унизительно. Что меня сейчас просто стошнит.  

- Но почему? Почему ты уходишь? -  На твоем обиженном лице ни тени сомнения, стыда.-

- Мне надо разобрать елку.

- Какую елку?

- Новогоднюю!

- Новогоднюю елку в феврале?!

- А что такого?

-К чему такая спешка? Месяц простояла? И еще простоит!

Ты посмотрел на меня, как на ненормальную. Насупился, но все-таки пошел меня провожать. Ты же рыцарь. Это я так придумала, что ты рыцарь. В другой жизни придумала, где еще жила надежда. И вот мы стоим у лужи, решая, как ее преодолевать: пускаться вплавь или строить плот. Я закрыла глаза, смутно надеясь, что лужа исчезнет. Рассосется. Не рассосалась.  И еще я загадала, что если сейчас ты возьмешь меня на руки и перенесешь через лужу, вот просто возьмешь и перенесешь -  я забуду про кровать, розы и халатик.  Но ты топчешься, как стреноженный конь.  Жалеешь новые сапоги или брюки? Или боишься соседей? Они, должно быть, прилипли к окнам. Ждут. И я жду. Хотя понимаю, что ждать нечего. А я все заглядываю в лужу. Что я хочу там увидеть?  Я ведь уже поняла, что никогда, никогда  луже не стать озером. Никогда. Чайки, яхты, облака и небо, прощайте! И моей украденной любви никогда не взлететь белым лебедем. Лебеди над лужами не летают. Я набираюсь злости и решительно влезаю в лужу.Я меряю грязную воду дорогими французскими сапогами. А плевать! На сапоги - плевать! На жизнь - плевать! И на рыцаря, который нерешительно топчется за спиной - тоже наплевать. Вот оно мое место. Вот он мой простор. Ну, что ж! Каков рыцарь - такова и песня. 

Дома я долго смотрю на елку. Елка подмигивает красными китайскими фонариками, обещая праздник. Правда, через год.  За окном  уже февраль. А значит, не так уж долго осталось ждать.  Не так уж долго. И разбирать ее я, пожалуй, не буду. Она помогла мне  сегодня разоблачить одного фальшивого рыцаря. Если рыцарь боится запачкать ботинки и не боится запачкать душу, значит в мире что-то крепко изменилось. Должно быть, мир сошел с ума. И  елка в феврале  вполне укладывается в матрицу этого сумасшедшего мира. И знаешь, что я тебе скажу, дорогой? Ты меня никогда не любил. Никогда. Не любил.

Прощай, рыцарь фальшивого образа!

Категория записи: Любовь и отношения