верба

Отправить ссылку другу

Делай, что должно, и будь, что будет.

Теги

164 вопрос дня   168 вопрос дня   170 вопрос дня   174 вопрос дня   175 вопрос дня   181 вопрос дня   182 вопрос дня   186 вопрос дня   191 вопрос дня   195 вопрос дня   196 вопрос дня   197 вопрос дня   198 вопрос дня   204 вопрос дня   206 вопрос дня   209 вопрос дня   210 вопрос дня   221 вопрос дня   227 вопрос дня   231 вопрос дня   237 вопрос дня   238 вопрос дня   249 вопрос дня   267 вопрос дня   292 вопрос дня   312 вопрос дня   323 вопрос дня   361 вопрос дня   382 вопрос дня   460 вопрос дня   489 вопрос дня   492 вопрос дня   495 вопрос дня   500 вопрос дня   614 вопрос дня   769 вопрос дня   вера молитва чудо   весна   Весна надежда земля цветы красота   война   Высоцкий стихи   дружба   жена и любовница   женщина   жизнь   зима весна снег чудо   измена   интернет любовь жена   Ирония судьбы   кино   кошки   лето цветы красота   любовь   любовь и предательство   любовь песни шансон смерть   любовь семья муж жена предательство   любовь счастье охрененное   люди   люди звери человек общество тоска   мужчина   музыка   мыши люди война   общество   одиночество   одиночество женщина хрень какая-то   ОЛИГАРХИ   Оскар кино звезды Голливуд   отдых жизнь эх!   отношения   отношения любовь люди   память   песни шансон   праздник любовь грусть   природа жизнь люди и мыши   путешествие юмор блат очередь регистрация   работа   разве это жизнь?   ревность   родители дети любовь   родители дети любовь смерть   свой почерк   своочь   святотатство   святыня   семья   смерть   стихи поэт любовь   счастье красота и т.д.   тест   траур взрыв Тольятти   Тюльпаны   фальшивка   фигня   фИНАНСОВЫЙ КРИЗИС   Футбол победа   характер личность тест   человек   ЧИНОВНИКИ   юмор   ёклмн  

200720082009201020112014
ЯнварьФевральМартАпрельМайИюньИюльАвгустСентябрьОктябрьНоябрь (6)Декабрь
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

13 Ноября 2014 в 22:56

Мамина песня

ОТРЫВОК ИЗ ПОВЕСТИ "ЖУРАВЛИНЫЙ ОСТРОВ"


Я никогда не говорила родителям, что люблю их.  Как-то не принято было в нашей семье открыто проявлять свои чувства, тем более облекать их в слова.  Эта сдержанность, как мне кажется теперь,   шла от мамы. От ее трепетного  и бережного отношения к слову.  Однажды  легковесное слово  обожгло  ее. Опыт оказался мучительным. С тех пор мама не бросала слов впустую, и не позволяла этого никому.  Она была  ярким солнцем нашей  маленькой семейной галактики. Она была красивой женщиной. Насмешливые зеленые глаза, тонкие черты лица, статная фигура. Отец  не просто любил, он   боготворил ее.   И если бы она  велела ему онеметь, он бы онемел, лишь бы остаться рядом. И только когда мои родители  состарились, а  мы с сестрой стали совсем взрослыми и самостоятельными, мы перестали сдерживать свои чувства.  Долгая разлука – мы жили в разных государствах, встречались редко -  способствовала  тому. Теперь мы слишком дорожили друг другом, чтобы не доверять словам.  

Как-то мама позвонила расстроенная: отец хандрит, неважно себя чувствует.  Сердце у меня разрывалось  от  тоски по родителям, по дому.  Но я не могла приехать. Лихие девяностые, хроническое безденежье, работа,   маленький ребенок. Все это казалось непреодолимым  препятствием.  А через несколько лет, когда пришлось  срочно лететь  хоронить маму, нашлись и деньги, и ребенка пристроила, и с работы отпросилась. Только кому уже это было нужно?  

Но тогда мамин звонок разбередил мне душу, а мама, прощаясь, как обычно пожелала: «Береги себя,   детка!» И, помолчав,   неожиданно добавила: «Я люблю тебя».  И сорокалетняя детка  чуть не выронила телефонную трубку. Знала ли мама, что я  запомню и этот осенний день, и наш разговор почти дословно?  И  щенячью радость, охватившую меня от этих слов, только потому, что услышала  их, тоже запомню. Как мне, оказывается,   не хватало именно этого ее «люблю», произнесенного вслух. Теперь, на склоне лет, я понимаю, какая  мощная защитная сила заключена в этих простых словах, но только если говорят их от сердца.  Как и в сказке, сезам открывает дверь  к сокровищам, но только тем, кто знает волшебное слово. Теперь, на склоне лет, я понимаю, что слова любви обязательно надо говорить, если ты действительно любишь. И не стесняться, и не уверять себя, что и так все понятно, и не жалеть, не беречь их до лучших времен. Наступят лучшие времена или нет, не знаю, а вот время, когда эти слова просто некому будет сказать,   придет.  И ты, как остров,   застынешь в молчании своего одиночества, равнодушно отмечая, как с каждым днем все дальше и дальше от тебя берег материка.  То ли ты уплываешь, сорвавшись с якоря, то ли одиночество затягивает, поглощает тебя, как омут. 


Время уже безжалостно отсчитывало  последние месяцы и дни маминой жизни, но я-то этого не знала.  Она никогда не жаловалась на здоровье,   терпеть не могла разговоры о болячках, а ее звучный  смеющийся  голос в телефонной трубке создавал иллюзию  молодости, и я забывала про ее возраст.    Накануне моего дня рождения мама позвонила и попросила  найти и обязательно послушать песню группы «Фристайл»  «С днем рожденья, мама!»  Я пообещала, но как-то без должного внимания.  Мама, видно, почувствовала мою невнимательность, и снова настойчиво попросила найти песню и внимательно послушать припев. «Ты вместо слова «мама» вставь слово «дочка», - наставляла меня мама своим размеренным учительским голосом, -  и  поймешь, что я хотела тебе сказать».  Я усмехнулась мысленно, но пообещала исполнить ее просьбу. И конечно забыла. Суета.  

Недели через две мама спросила, слушала ли я песню. Захваченная врасплох, я неумело соврала. Мама  мудро промолчала и как-то очень быстро распрощалась со мной. А у меня остался горький осадок от ее хоть и невысказанной обиды, от моего  глупого вранья. И всего-то надо было зайти в магазин и купить кассету, но все как-то руки не доходили. Всегда находились какие-то более важные, чем мама, дела.  Песню я так и не послушала. 

Где-то в это же время мама попросила прислать фотографии внука.  Соскучилась и очень уж хотелось ей посмотреть, каким он стал с тех пор, как они виделись в последний раз. Я решила, что обязательно нужна семейная фотография, где мы втроем: я, муж и сын. Порадуем родителей нашими счастливыми физиономиями.  Пока собрались сфотографироваться, пока фотографии  отпечатали… А потом надо было еще идти на почту отсылать, а времени как всегда не хватало.  Я обещала себе: «Завтра!». Но проходило очередное завтра, фотографии так и продолжали лежать на рабочем столе.

 Как-то под вечер позвонила мама и между прочим спросила, выслала ли я фотографии. Я горячо заверила ее, что  завтра обязательно отошлю. Мама тяжело вздохнула и  как-то обреченно  сказала: «Видно, не дождусь я…»  Меня  обожгло стыдом. И я дала себе самую страшную клятву завтра  же утром отослать фотографии.  

Утром позвонил отец, совершенно убитым голосом сообщил,   что маму положили в больницу, ночью ей стало плохо. Лучше бы мне приехать.  Чувство надвигающейся беды и моей огромной вины перед мамой оглушили меня. Я ринулась занимать деньги, потом - за билетами на самолет. И пока я суетилась, собирала вещи,   инструктировала мужа и сына, одна  мысль растерянно  билась в моей отупевшей  от горя голове: «Только б успеть! Господи, дай мне успеть!  Повиниться, показать эти чертовы фотографии. Пусть она меня простит, Господи!». Мне казалось, что все каким-то невероятным образом наладится, как только мама простит меня. Она поправится, только бы мне приехать. Только бы мне успеть - и все образуется!  Так не должно быть, не может, чтобы она ушла, а я осталась С ЭТИМ жить.  

Вечером, когда я уже сидела на чемодане, ждала машину  ехать в аэропорт, снова позвонил папа. И еще ничего не услышав, я уже поняла,   что мамы больше нет.  Не успела я…

Сколько себя помню, куда бы меня ни заносила судьба, домой летела окрыленная,   радостно предвкушая встречу.  И само ожидание этой встречи становилось праздником. Впервые дорога домой  оказалась такой мучительной.  В доме везде была мама. Ее книга на тумбочке у кровати. Ее халатик на двери. Еле слышимый запах  ее духов. Я,   как раненое животное,   бесцельно кружила  по комнатам, выхватывая взглядом памятные безделушки в стенке, альбомы, фотографии и картины.  История появления каждой из них была мне хорошо известна.  Это были не просто вещи, это были  приметы  любимого дома.  Я надолго застывала у окна, уставившись невидящим взглядом в его чернильную темноту.  Я  не просто вспоминала.  Я прощалась с тем счастливым домом,   которого у меня больше не будет. Никогда.

Гроб с маминым телом привезли под вечер следующего дня. Ей  тоже  предстояло прощание с домом. Последняя ночь. Ближе к полуночи разошлись друзья и соседи, отец, словно окаменевший в своем горе, прилег отдохнуть.  Мы остались с мамой вдвоем.  Я молчала, понурившись. Все слезы уже были выплаканы. И теперь мне предстояло сделать  последнее, вернуть  долг. Пусть так, пусть с непростительным опозданием, но я должна была это сделать.  Я ведь обещала.  Я  достала из сумочки злополучные фотографии, положила их на застывшие мамины руки. Наше счастливое семейство бодро улыбалось в объектив. 

- Прости меня, мама. Прости! – бормотала я, не поднимая глаз. Я просила прощение за эти опоздавшие улыбки, за свою  бессовестность.

Пройдет несколько лет. Я похороню сестру и отца и приеду продавать квартиру.  Теперь это была только квартира, только квадратные метры жилплощади. Эти стены и потолки перестали быть домом, с тех пор, как из жизни ушли дорогие мне люди, которые  здесь жили. Они ушли и забрали с собой что-то невидимое глазами, но ощущаемое сердцем.  Наверное,   у нашего дома тоже была душа. Иначе и не могло быть. Мы слишком любили друг друга, и эта любовь не могла  просто так, бесследно, растворяться в пространстве.  Дом впитывал нашу любовь, как сухая земля впитывает воду. А потом источник иссяк. Еще какое-то время дом хранил тепло умерших людей,   выстывал  постепенно,   а потом умер, как умирают люди.  И когда я через год вернулась,   это была уже только  жилплощадь. 

На подоконнике маминой спальни все еще стоял старенький «Панасоник», мама любила перед сном слушать радио и свои любимые кассеты. Повинуясь какому-то неясному чувству, я  нажала кнопку. Я уже знала, что  услышу. И все же, когда зазвучали аккорды и первые слова песни, я испытала настоящий шок.  Через годы и горькие утраты, через мои слезы, и нестерпимое, обжигающее чувство вины я  опять услышала мамин голос: «Ты обязательно послушай эту песню…»  И вот в пустом  мертвом доме, где не осталось никого, я слушала мамину песню, как привет из времени, когда все мы были еще живы и счастливы.

Купить тебе букет
Я не забыла, нет,
Особый день я в сердце берегу.
Жаль, в день рожденья твой,
От дома далеко,
Тебя поцеловать я не могу!

Передо мной - портрет:
Твои семнадцать лет,
Счастливые, наивные глаза!
Уж ты взрослее той,
Что на портрете том...
Сегодня я тебе хочу сказать:

Пусть года, как вода -
Не порвется никогда
Нас связавшая прозрачная нить!
С днем рожденья тебя,
Дочка милая моя!
Пусть тебя твой добрый ангел хранит!
 

Категория записи: Искусство и культура

8 Ноября 2014 в 16:52

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q

8 Ноября 2014 в 16:52

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q

8 Ноября 2014 в 16:51

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q

8 Ноября 2014 в 16:51

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q

8 Ноября 2014 в 16:47

Она была бабочкой

Она была бабочкой.  Обыкновенной  рыжей бабочкой  из семейства перламутровок по имени Аглая.  Ну, вот так ее прозвали в толстых научных книгах, где половина текста написана загадочным для непосвященных латинским языком.  В тех же книгах научно объяснялось, почему все бабочки семейства  перламутровок  больше всего на свете любят васильки.  Наверное, это объяснение было вполне убедительным, но автор этих строк его не читала. Да и Аглая – тоже. Бабочки не умеют читать. Тем более,   нарисованные.   

Более того,    Аглаю нарисовал художник, который тоже не читал научных книг, поэтому на его рисунке  рыжая перламутровка  покачивалась на  гордом  бутоне  белого  Ушастого Ириса.  Ирис был выписан с любовной тщательностью. Должно быть, художник питал чувства к этим затейливым  садовым красавцам. А вот Аглая  затосковала сразу же, как только кисть художника  легко коснулась  листа бумаги, явив на свет темно-зеленые  глаза бабочки, и она смогла разглядеть  самовлюбленного ириса. Ушастый  дылда пыжился и важничал. 

- С чего бы это? – недоумевала Аглая. - Должно быть, гордится длинными, как у спаниеля, ушами.  

Больше, по мнению Аглаи, гордиться было нечем. 

- Ах! – вздохнула Аглая, как только художник нарисовал то, чем бабочки обычно вздыхают.  И затрепетала недорисованным крылышком. Она уже поняла, что жизнь не задалась с самого начала.  Быть навеки привязанной к Ушастому Ирису, может, для кого-то и счастье, только не для Аглаи.  Ее темно-зеленый мечтающий взор устремился  было к небу, так похожему на синие васильки, но  уткнулся в серый пыльный потолок маленькой комнатушки, которую художник  самонадеянно величал мастерской. Здесь,   торопливо перекурив,   он писал халтурку исключительно для заработка. Бедная  Аглая не знала, что она всего лишь халтурка, шабашка. Ей грезились  синие поля васильков, солнечный простор, теплый июньский  ветер и он, Василек Ее Мечты! Единственный среди тысяч васильков! Только для нее, для Аглаи. А она –  только для него. Вот он склоняет перед Аглаей  изящную головку в синих лепестках…  И это -  счастье! Но суровая действительность  оказалась куда прозаичней.

Художник, кое-как разрукрасив  рыжий сарафанчик Аглаи неряшливыми черными кляксами, сдал халтурку в издательство.  Там  Аглаю  равнодушно приняли и так же равнодушно отправили в печать. Аглая с ужасом вспоминала огромное помещение, наполненное грохочущими монстрами.  Как бы вам понятнее  объяснить: представьте себе, что вас  из  теплых  материнских ладошек, пахнущих  молоком,   безжалостно вырвали и бросили на жесткую  больничную койку огромной палаты, где день и ночь стонут и мечутся страдальцы, где вас терзают и  мучают вроде бы  для вашей же пользы. Но ведь до ощущения этой пользы надо  еще  и дожить. Конечно, пропахшие табаком,   испачканные краской руки художника  не очень-то походили на теплые материнские ладошки. Но все же были родными. Так думала Аглая,   и кто бы ее осудил за это?

Стеная и дрожа, она перетерпела все издевательства печатного станка и , еле дыша, пришла в себя уже в толстой пачке отпечатанных  репродукций.  Но после всех пережитых мучений  ей стало все равно, где и как продолжится ее разбитая жизнь.

Бумажные репродукции тем временем поместили в  дешевые белые рамочки и развесили в стандартных  маленьких  комнатушках,   похожих друг на друга, как похожи семечки в корзинке подсолнуха. В этом большом человечьем подсолнухе день и ночь толклись люди. Они приезжали и уезжали,   бокастые чемоданы и сумки  ненадолго втискивались в шкафы и тумбочки, чтобы через день-другой уступить место следующим постояльцам.  На широких кроватях люди беспокойно спали,   или, сбивая влажные простыни в ком, занимались  любовью. 

Аглая не понимала человечьей любви. Сегодня утром любит одну, вечером  - уже другую,   а иногда и двух сразу. Какая же это любовь? Любовь  - это, когда среди тысяч васильков ты находишь его, единственного. Когда он – только для тебя, а ты – только для него. 

Аглая скучала и тосковала. Под скрип неутомимой кровати ей грезились  васильковые просторы, васильковое небо, и он, Василек Ее Мечты. Единственный. Только для нее. А она – для него. 

Однажды в комнате, где томилась Аглая,   поселилась  женщина с печальными зелеными глазами.  Порой, женщина принималась плакать, и рыжая челка горестно вздрагивала. Вместе женщиной, ее слезами   и вздрагивающей челкой в комнате поселилась песня. Женщина слушала ее часами, и вскоре Аглая выучила песню наизусть. Если бы нарисованные бабочки умели петь, Аглая  конечно спела бы эту песню от первого до последнего слова:

До cих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
Ни к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

Но Аглая не могла себе позволить так расслабиться.  Все-таки она была из семейства перламутровок. Воспитание не позволяло. Поэтому песня всегда исполнялась дуэтом: магнитофоном и  Женщиной с печальными зелеными глазами.  Женщина утирала слезы влажной ладошкой. Аглая  сочувствовала необычной постоялице, но как-то снисходительно. И опять же снисходительно жалела ее. 

Женщина с печальными зелеными глазами вела себя странно:   не таскала в комнату бутылки с вином, не плясала голой на столе, не скрипела  кроватью  в ритме взбесившегося маятника, не пыталась написать на Аглаиных крылышках похабные слова  жирной губной помадой , не  тушила окурки  на ее рыжем сарафанчике.  

Женщина с печальными зелеными глазами  совсем, совсем не обращала внимания на Аглаю.  И это удивляло нарисованную бабочку.  Аглая многому   могла бы научить грустную  постоялицу.  Все-таки у нее уже был большой опыт общения с человечьим миром. И даже  сумела бы утешить ее. Разве могла сравниться  неведомая печаль постоялицы с грустной судьбой Аглаи? Что эта женщина  могла знать о Васильке  Аглаиной Мечты, больше похожем на сон?  О васильковом поле, уходящем за горизонт,   которое никогда- никогда не сбудется  в ее, Аглаиной, жизни. Не говоря уже про окурки и помаду.  Но ведь это не повод для отчаяния? Верно?  И как бы ей ни было грустно и одиноко в соседстве с унылым  Ушастым  Ирисом без Василька, Аглая  никогда не стала бы рыдать и петь прерывающимся от слез голосом: «Все равно люблю, лишь тебя люблю…».  

- Что ты можешь знать о  любви, маленькая бабочка? – словно услышав Аглаю, спросила Женщина с печальными зелеными глазами. - Ничего ты не знаешь о любви. И никогда ты не узнаешь  любви, не узнав, что такое ревность. 

- Если любишь по-настоящему,   ревновать унизительно. Вот я, когда встречу  Василька Своей Мечты, ни за что не стану его ревновать, - с апломбом возразила Аглая, ничуть не удивившись завязавшемуся разговору. Она так соскучилась по общению.

- Глупая бабочка! Любовь без ревности – это клумба без цветов, - рассмеялась Женщина с печальными зелеными глазами. – Впрочем, сама убедишься скоро.

Она  вытащила из шкафа бокастую сумку, достала  альбом, акварельные краски и  принялась рисовать. Аглая  умирала от любопытства, но сдержанно молчала, как и полагается воспитанным леди. А женщина, закончив  рисовать, полюбовалась своей работой,   поворачивая лист и так и этак.  Аглая затрепетала крылышками в радостном волнении.

- Вот, глупышка, смотри! – Женщина с печальными зелеными глазами  прикрепила  рисунок  к стене напротив, и Аглая, замирая от восторга, увидела неоглядное васильковое поле,   уходившее за горизонт. Синее, синее. Как небо. А впереди,    чуть покачивая яркой синей головкой, словно танцуя, тянулся к солнцу он, Василек ее мечты. И не сразу восхищенная Аглая разглядела, что коварная Женщина с зелеными глазами нарисовала рядом с Васильком Аглаиной Мечты  другую перламутровку. Ах, как красива и весела была юная соперница. Как трепетал на  ветру рыжий в черную крапинку  сарафанчик прекрасной незнакомки. А Василек, ее, Аглаин, Василек, тоже трепетал, как крылышки  счастливой  соперницы.

Аглая замерла, заледенела. Она не заметила, как день склонился к вечеру. Она не видела, как женщина с зелеными глазами убрала в  бокастую сумку альбом, краски и магнитфон. Она не услышала, как за необычной постоялицей захлопнулась дверь, и комната опустела в ожидании новых жильцов.  Эта комната-семечка человечьего подсолнуха совершенно перестала интересовать  Аглаю. Всем своим существом Аглая стремилась теперь туда, к Васильку.  Но он  не обращал на нее никакого внимания. Там, на противоположной стене, на акварели  зеленоглазой женщины,   светило солнце,   гуляли синие волны по васильковому полю,   и склонял голову в синих лепестках перед  прекрасной, но чужой незнакомкой Василек Аглаиной Мечты.  Разве могла  повидавшая жизнь Аглая  в своем потертом сарафанчике сравниться с юной незнакомкой? Но она не теряла надежды. Главное - не терять надежды. 

- Посмотри на меня! Я здесь! Только поверни голову и посмотри! Пожалуйста! Да, мои крылья не так красивы, как у прекрасной незнакомки. Но разве это главное? Я люблю тебя! Я всегда любила тебя, даже когда тебя еще не было!  – молила Аглая. Она попыталась взлететь. Как отчаянно трепетали ее рыжие крылышки в неряшливых черных кляксах, стремясь сорваться  с листа, но нарисованные бабочки летают только в мечтах. Аглая не сдавалась, слышали бы вы, как замирало и снова  билось, как сумасшедшее, ее нарисованное сердечко.  Но только влюбленным, только влюбленным дано услышать биение даже нарисованного сердца.  А Василек Аглаиной Мечты не был влюблен в Аглаю. 

Если бы Аглая умела плакать, она непременно заплакала бы, смахивая слезы, словно ладошкой, рыжим крылышком.  Но художник  забыл нарисовать слезы. А какая же любовь без слез!

Наступила дождливая ночь, а  на рисунке зеленоглазой женщины  все так же сияло солнце, и соперница Аглаи все так же радостно парила над Васильком Аглаиной Мечты. Вот когда Аглая поняла,   почему так часто плакала зеленоглазая женщина. Теперь и Аглая плакала. Только без слез. Ее бедное нарисованное сердце разрывалось от любви и ревности. И уже под утро, совершенно отчаявшись, Аглая  неожиданно для себя запела ту самую единственную известную ей песню, которой научилась у Женщины с печальными зелеными глазами:

И к чему скрывать,
Что ночей не сплю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Что тебя люблю,
Лишь тебя люблю,
Лишь тебя...

Если бы Аглая могла, она отдала бы свою никчемную бумажную жизнь в соседстве с постылым Ирисом только за один миг свидания с Васильком. Только бы разочек пролететь над васильковым полем, увидеть, как Василек Ее  Мечты влюблено склоняет голову в синих лепестках к ней,   Аглае.  Потому что, если любишь, то ты - только для него, а он – только для тебя. Единственные. Потому что если любишь, никакие другие перламутровки в новых рыжих сарафанчиках не привлекут твоего внимания. А сарафанные крылышки любимой, пусть  и обожженные пьяными окурками, все равно будут для тебя самыми красивыми и желанными.
За одну ночь Аглая стала мудрой и еще более  несчастной, хотя мечта ее сбылась, она нашла Василька Своей Мечты. Но не все исполненные мечты делают нас счастливыми. 
 
А утром, тяжело ступая  отекшими ногами, в комнату пришла горничная, увидела рисунок, небрежно приклеенный скотчем к обоям, покачала головой сердито, сорвала васильковую акварель и  бросила в пакет с мусором.

Если бы Аглая могла кричать, она бы зашлась в крике, и пусть бы совсем оглох Ушастый Ирис. Все равно! Но нарисованные бабочки обречены страдать молча. И этим они очень отличаются от людей. Аглая страдала молча. И продолжала любить. Молча. И только иногда, когда печаль становилась совсем нестерпимой, Аглая безмолвно пела человечью  песню, слова которой до сих пор странным образом волновали ее  нарисованное сердце. 

А жизнь в человечьем подсолнухе текла своим чередом.  Но странное дело – в комнате, где нарисованная бабочка парила над белым ирисом, некоторым постояльцам лунными весенними ночами явно слышалась очень знакомая мелодия, и даже угадывались слова, когда-то слышанные, но позабытые:

До сих пор стою я у той черты,
Где, ворвавшись вдруг в жизнь мою,
Все в ней спутал ты!
И к чему скрывать, что ночей не сплю,
Что тебя люблю, что тебя люблю,
Все равно люблю, лишь тебя люблю,
Лишь тебя!

И может поэтому, а может, по какой другой причине, но с тех пор никто не плясал в этой комнате голым, не тушил окурки  о сарафанные крылышки и не писал помадой похабных слов.


В сказке звучит песня в исполнении Аллы Пугачевой «Ты не стал судьбой» 
http://www.youtube.com/watch?v=X94IgHDGt3Q